Книжный вор

Просунув руку сквозь разбитое стекло, он положил мишку летчику на грудь. Улыбающийся медведь сидел, нахохлившись, в куче обломков человека и луже крови.

...вы ведь человек - самовлюбленность вам должна быть понятна.

Сначала краски.
Потом люди.
Так я обычно вижу мир.

Сначала наказанием для Ганса была совесть. [...] Лизель видела, как совесть лежит подле Гансовой тарелки, когда он, не притрагиваясь к еде, сидел за столом, или стояла рядом на мосту через Ампер.

На одной руке у меня Лизель Мемингер, на другой - Макс Ванденбург. И скоро я хлопком соединю их. Потерпите ещё несколько страниц.

В тот день Лизель, уходя, сказала фразу, которая далась ей с большим трудом. В переводе это значит, что ей пришлось взвалить на себя два огромных слова, пронести на плечах и вывалить эту громоздкую пару под ноги Ильзе Герман. [...]
ПРОСТИТЕ МЕНЯ

- Извините. Не надо мне спрашивать такие вещи... -
Она дала этой фразе умереть своей смертью.

[Костёр из книг]
Небо, когда Лизель посмотрела вверх, ёжилось.

Он бросился к калитке и, словно умоляя, побежал за сыном. (...) Мама, Труди и Лизель столпились у окна и смотрели, как отец нагнал сына и схватил за руку, умоляя остановиться. Слышно ничего не было, но движения вырывавшегося Ганса-младшего кричали довольно громко. А фигура Папы, когда он глядел вслед Гансу, просто ревела им с улицы.

Идём, Лизель.
Это не сказано было. Это было дёрнуто - жёсткой рукой.

Кровь сделалась громче.

Всякий раз, когда сестра Мария заглядывала в список, нервы струной натягивались у Лизель в ребрах. Начиналась струна в животе, а тянулась вверх. И скоро закручивалась вокруг шеи, толстая, как веревка.

На одном из подвальных занятий Папа решил обойтись без наждачной бумаги (она быстро заканчивалась) и вынул малярную кисть. В доме Хуберманов не было никакой роскоши, но там скопился немалый излишек краски, и она более чем пригодилась для обучения Лизель. Папа говорил слово, а Лизель должна была произнести его по буквам, а потом написать на стене, если правильно схватила. Через месяц стену перекрасили. Свежая цементная страница.

- Мы разнесём за тебя твою стирку.
(...)

• Книгу, наждачку, карандаш, - приказал он. - И аккордеон, - когда Лизель уже была за дверью. Вскоре они шагали уже по Химмель-штрассе - несли слова, музыку, стирку.

— Но ты правда сможешь выиграть все четыре забега?
Они замедлили шаг и остановились в конце беговой дорожки, и Руди упер руки в бока.
— Должен.

Они взирают, как девочка и потайной еврей спят, ее рука у него на плече.
И дышат.
Немецкие и еврейские легкие.

На его лице кучками подельников собирались прыщи

Когда Лизель нагнала вернувшегося солдата, тот попробовал завязать беседу. Наверное, пожалел, что проговорился Розе, и теперь хотел скрыть ошибку под ворохом новых слов.

Она открыла книгу, и слова нашли дорожки к каждому, кто был в подвале.

Ганс только собрался задать очевидный вопрос, как из-за его спины подъехал чей-то голос. К голосу крепилось узкое лицо молодого человека с похожей на презрительную гримасу улыбкой.