Книжный вор

хор толстомясых валькирий

Повисла секунда нечеловеческой длины, вечность моментального решения.

Ему было двадцать четыре, но он еще не разучился фантазировать.

Некоторые сведения о Руди Штайнере:
Он на восемь месяцев старше Лизель, и у него худые ноги, острые зубы, выпученные синие глаза и волосы лимонного цвета.
Один из шести детей в семье Штайнеров, вечно голодный.
На Химмель-штрассе его считают немного того. Из-за одного происшествия, о котором редко говорят, но все слышали, - "Происшествия с Джесси Оуэнзом", когда Руди вымазался углём и как-то ночью пришел на местный стадион бежать стометровку.

И что за дрянь читает девчонка? Ей нужно читать "Майн кампф".

ОБМЕН СНОВИДЕНИЯМИ
Девочка: Расскажи. Что ты видишь, когда тебе вот так снится?
Еврей: …Я вижу, будто оборачиваюсь и машу на прощанье.
Девочка: У меня тоже есть страшные сны.
Еврей: Что ты видишь?
Девочка: Поезд, и моего братика мертвым.
Еврей: Братика?
Девочка: Он умер, когда я ехала сюда, по дороге.
Девочка и еврей вместе: Jа — да.

грубая сила нежности

Решив записать свою историю, она задалась вопросом, в какой момент книги и слова стали не просто что-то значит, а значить все.

Изломанные тела и мертвые милые сердца.

Иногда в голосе Макса Ванденбурга звучал юмор, хотя материальность этого голоса была сродни трению: будто камнем тихонько терли по огромному валуну. Местами его голос был глубок, местами расцарапан до дыр, а местами крошился совсем. Глубже всего он был в сожалении, а отламывался на кончике шутки или очередного Максова самоосуждения.

Кёльнское небо было желтое и гноилось, шелушилось по краям.
Он сидел, опираясь на стену, с ребенком на руках. Своей сестрой.
Когда она перестала дышать, он остался с ней, и я понял, что он будет держать ее еще не один час.
В кармане у него лежало два краденых яблока.

Конечно, у нее, можно сказать, на руках умер брат. Ее оставила мать.
Но все лучше, чем быть евреем.

Кровь расплывалась по щиколотке Людвига Шмайкля.
На Лизель наваливалось одинокое слово.
Слева от них толпа приветствовала пламя и горящие книги, как героев.

На лице мальчика под спутанными светлыми волосами была беспомощность. Животное. Не олень в свете фар. Ничего типичного или определенного. Просто животное, раненное в толпе сородичей, где его скоро и затопчут.

Лизель вернулась к окну и сквозь щель просунула шепот. Имя шепота было Руди.

Если Ганса Хубермана и Эрика Ванденбурга сильнее всего связывала музыка, то Макса и Лизель удерживало вместе молчаливое сборище слов.

• Привет, Макс.
• Привет, Лизель.

Отчетливо в ночной тиши книга раскрылась — взметнула ветром.

Англия и Франция объявили Германии войну. Если сказать словами Ганса Хубермана:

Пошла потеха.