Цитаты из книги Катехон

Зависть – на ней держатся все мужские союзы.

Дальше...

Как в плохом анекдоте, Сожженный приехал на полдня раньше. Ночью, ближе к утру. Тихо открыл ворота, вошел в комнату, не включая света, разделся и тяжело лег. К ним с Матвеем. Они успели проснуться, но не успели ничего сообразить и сделать. Просто лежали, застывшие, как трубы. Исправлено. Как трупы.

На вокзалах и в поездах у людей самые честные, голые лица, на них сильнее всего проступает страх жизни. В самолетах это не так, там его немного гасит страх смерти, падения, возгорания топливных баков. А в поездах…

Но там, где угасала и замирала в зевотной нерешительности русская тяга к новым просторам, начинала действовать немецкая. Там возникал генерал фон Кауфман со своими усами, усмирял беспокойную Литву и вел войска на Туркестан.

– Философия – это танец мозга. Так же, как религия – танец сердца.

<...> поэт [Гёльдерлин], как уже было сказано, сошел с ума. Если исходить из определения поэзии как контролируемого безумия, то можно сказать, что он погрузился в неконтролируемую поэзию.

Башни-близнецы были построены в 1973 году.

Год, ставший началом конца истории. В конце 1973 года разразился нефтяной кризис, незападные страны впервые решились диктовать свою волю Западу. На всемирно-историческую сцену входил не новый всемирно-исторический народ – а народ, выпавший из истории и никакой истории не желавший. Диктовавший Западу цены на нефть. Пугавший Запад терактами.

Нет, писал Фукуяма, будут еще конфликты, войны, будет зачем-то литься кровь и зачем-то гибнуть мужчины и женщины. Но всё это – уже после истории.

"Конец истории печален. Борьба за признание, готовность рисковать жизнью ради чисто абстрактной цели, идеологическая борьба, требующая отваги, воображения и идеализма, вместо всего этого – экономический расчет, бесконечные технические проблемы, забота об экологии и удовлетворение изощренных запросов потребителя".

Советские деньги были почти бессмысленной вещью; всё сладкое, небывалое и просто удобное было дефицитом – слово резкое, как щелчок по носу. Деньги не столько тратили, сколько копили. Прятали под матрасы, в дымоходы, в темные, пропахшие нафталином шкафы. В вытяжки, обернув в полиэтилен. В книжные полки, за бессмысленные, не читаемые ни при какой погоде книги. На антресоли, за маринованными огурцами, которые шевелились, когда банки тревожили.

Кофе - ускоритель времени

Любовь к другому начинается с кожи. С тонкой и светящейся на щеках. Со слегка сморщенной – на веках. С исчерканной бороздками – на ладонях.

Очень неприятные лампы эти светодиодные… Мертвый свет. Да, я знаю, что они экономят. Всё мертвое очень экономично; не то что живое.

Его спросили, какой методологией он пользуется. ( Welche Methoden verwenden Sie? ) Он ответил, что методология – это инструкция по использованию мыслей, а он предпочитает мыслить без всяких инструкций.

И еще, что она где-то читала (она много читала), что похожее было в Германии сразу после войны. Возникло, словно из воздуха, огромное количество целителей. Из воздуха, в котором еще не осела пыль от рухнувших городов и гарь от сожженных домов и людей.

<...> стояло лето, молодое лето конца 80-х. И вся страна, престарелая советская империя вдруг как-то помолодела. Попыталась вернуться в свое веселое и жестокое детство, в 20-е, к демократии, к НЭПу…

Разрешили кооперативы, свободу слова и колдунов.

Сожженный любил море. Он мало что любил. Женщины и деньги волновали его в зрелые годы слабо. Искусство оставляло холодным, он почти не посещал картинные галереи и не ходил по залам. Он не любил сумеречные натюрморты голландцев. Не любил слишком солнечные, до рези в глазах, пейзажи импрессионистов. Не любил сам дух неторопливой смерти, воплощенный в музеях. Хотя и отдавал должное этим воронкам времени, освещавшихся сочетанием естественного и искусственного света. Море, как ни странно, любил