Цитаты из книги Собака за моим столом

Признаю, что в своих книгах я весьма смела. Что подразумевает: смелее, чем в жизни.

В наши беспокойные времена, объяснил Григ, под личиной цивилизации таится самое настоящее варварство.

Сейчас я вообще не читала. Я все время жила вне дома. Я читала окрестности. Оказывается, этот способ существования изменяет самосознание: я не ощущала себя отдельно от природы. Разве что на расстоянии карандаша, in extremis. Это позволило мне понять, что мы не заперты в своем биологическом виде, существующем обособленно от других, что он другой, но не обособленный и что быть частью человечества — это всего лишь быть частью мира. Мы гораздо больше, чем нам кажется.

Я просыпалась слишком рано, едва лишь занималась заря, горя нетерпением выйти из дома и снова отправиться жить. Пусть теперь это было медленнее, чем прежде, и не слишком далеко. И с парацетамолом в кармане.

Она была восприимчива к логосу. Словно общение с нами открыло ей его существование, и теперь она наслаждалась его могуществом. Однако кусок жеваного яблока, который я принесла в кровать, впечатлил ее больше.

Принести в зубах брошенную палку ей было неинтересно. Преследовать оленей тоже. Ей куда больше нравилось раздирать мох острыми, как у гиены, зубами, демонстрировать мне, как здорово у нее получается, и радоваться, что удалось уцелеть в резне, которую сама же и устроила. Она жила более полной жизнью, чем я. Она, если можно так выразиться, была в нее больше вовлечена физически.

Когда я проходила мимо Грига, он не мог удержаться от искушения рассмотреть меня во всех подробностях, целиком, я это чувствовала.

Все, что легко, — божественно.

Григ сказал мне: эта собачонка разбирается в жизни лучше, чем ты. Я ответила ему: ничего подобного, и обняла, как прежде. И он тоже трепетал.

Теперь по утрам была Йес, она просыпалась раньше меня, дожидалась, пока я шевельнусь, открою глаза, чтобы подползти, склониться надо мной, поцеловать.

Поскольку всякого рода стремления и амбиции вызывали у меня ужас, я, предпочитавшая спуститься на несколько уровней иерархии, каталась вместе с Йес по земле, вполне разделяя ее взгляды на жизнь. Особенно восхищение жизнью. Ее «да» в ответ на всё. Ее энтузиазм. Мы обе были счастливы жить. Два сапога пара. Жизнь — это Да. Жизнь — это Йес. А все остальное — к черту.

Йес трудно было назвать хорошо воспитанной собакой. И грациозной тоже. И хрупкой нельзя. Животное оно и есть животное. Скотина, одним словом. Взрыв. Сгусток чистой энергии. Да и я не была грациозной. Мое тело было деревом, старым, потерявшим равновесие деревом, неустойчивым, но еще не утратившим воображения и остаток энергии. В общем, мы вполне подходили друг другу.

И тогда я подумала о желании. Желание есть по-прежнему? Конечно. Оно есть всегда. Что по утрам поднимает меня с постели? Что тащит вперед, не бог весть как далеко, но все же? Что окликает меня? Оно. Желание. Еще я бесконечно желаю то, что вне. Еще я желаю себя самое.

Замолчать я еще успею. Время еще не пришло.

Написать книгу, которая заставит биться сердца, вот о чем я тогда подумала. Для начала пусть это будет мое сердце, сказала я себе.

Почему-то той осенью, однажды вечером, я вдруг подумала: ну ладно, я постарела, допустим, я принимаю старость и свое искалеченное старостью тело, но я ведь также принимаю то неведомое, что ей сопутствует! Я совсем забыла про неведомое. Не забывай о нем. И я долго думала о том неведомом, что ждет меня, и старость стала мне казаться чем-то вроде путешествия в неведомую зону. Я приняла это.

Прежде чем окончательно заснуть в день своего возвращения, совпавший с днем возвращения Йес, я подумала, чтó люблю больше всего. Стала перечислять.

Свобода.

Григ.

Йес.

Свои мокасины.

Наше убежище посреди хаоса.