Цитаты из книги Собака за моим столом

Луг был таким белым, большим и идеально круглым, что походил на миску, полную молока.

В 19 лет в Григе чувствовалось какая-то легкость и естественность. Он инстинктивно умел находить подход к любому. Вероятно, приобрел эту способность в годы юношеского бунта, когда уехал на поезде подальше от семейства, много вкалывал, зарабатывая на жизнь, вдохновленный «Транссибирским экспрессом».

Григ обладал обаянием ребенка, ребенка израненного, искалеченного, но все же ребенка в том смысле, что ему как-то удалось вырваться из мира взрослых и проживать со мной простую незамысловатую жизнь. Ни службы, ни начальства. Только я, его маленькая соседка. Мы спаслись вместе, и уже давно. Мы — союз беглеца и беглянки. Мы — союз исследователей, испытателей и игроков в очень серьезные игры. Землемеров. Мы мерили землю, мы, играя, беспрестанно межевали окрестности общества.

Он уже поднялся к себе. Быстро поесть и смыться, в этом он весь.

Внезапно нам, Григу и мне, захотелось стать ближе. Двум старым сиротам.

Надо признать, в вопросе есть или не есть мясо, согласия у нас не было. Я скорее плотоядна. Григ скорее нет. Я: Не нравится мне идея завода по производству искусственного мяса. Он: Сходи на экскурсию на скотобойню.

Разве можно оставаться вместе всю жизнь, не потеряв самого себя?

Мне было приятно думать, что мы добавляем этому миру веселья. И непристойности. И ненормальности. И сумасбродства. И сумасшедшинки

Утрата — одна из радостей существования. Я бы хотела превратиться в космический бульон.

Сука — это ругательство, когда вам бросают его в лицо. Так оно и есть. Женщина и сука вместе мечтали бегать по лесам. А вместе с нами бродила богиня Геката. Она и ее страх. Итак, я настаиваю на суке. Очень даже объемный термин. Позитивный. Священный.

Романисту необходимо близкое родство с волком, пусть волк даст ему бой, и не один, бросив мертвым или лишенным рассудка, и только тогда он сможет говорить с нами о собственных безднах.

Теперь же букет цветов оставался стоять на столе дней десять, чтобы я могла вдоволь налюбоваться разрушением красоты, созерцать склонившиеся шеи, отвислые щеки, опустившиеся плечи, сгорбленные спины, их сморщенные ягодицы и обвисшие груди* — это цитата, — их приближающуюся неотвратимую гибель и отчаянные попытки цепляться за жизнь.

Еще хоть немного продержаться. Попытаться реанимировать выдохшиеся колдовские чары. Это было жалкое зрелище.

В эту минуту в окно ворвалась какая-то мелодия. Она источала аромат жасмина, еще сильнее, чем накануне, у нее был вкус условного наклонения, причем второго типа, вкус сказки.

Я неутомимо делилась и распадалась, как пучок ирисов, или множилась, становясь тем, что видела вокруг, что меня окружало. И все меньше понимала, кто я на самом деле.

Поэтов я коллекционировала. Я коллекционировала поэтов пятидесятых годов и в то же время собирала коллекцию бабочек. Сегодня никто не знает ни тех ни других.

Он был не таким диким, как я. Мое поведение его смущало. А я ему объясняла, что девочка и должна быть более дикой, чем мальчик, чтобы защитить себя от взрослых.

— Какой у вас образ? — А вот это вообще непонятно. У меня их много. Даже больше, чем много. Сотни. И все временные. Может быть, на несколько секунд.

Что мы ели? Ну… или мы не ели ничего вообще, или я не сохранила об этом совершенно никаких воспоминаний. Это не имело значения. А что имело? Свобода. Свобода. И еще раз свобода. Любимая свобода.