Бог тебе судья

Едва я очнулась, мама налетела на меня с поцелуями и восхваляя Бога. Я пыталась вспомнить хоть что нибудь, но все тщетно. Я помню только преподобного Франциска, который рано утром вошел в палату в необычном одеянии: в длинном черном балахоне с ярко красной накидкой.

Он пришел на следующий день, как мне стало лучше. Выглядел очень плохо. Наверное, не лучше меня. Но Витя то здоров, но с жуткими синими кругами под глазами, сильно исхудавший, я испугалась, что он заболел. Но он сказал, что здоров, просто сильно устает на работе. Я не поверила.

Вавилонскую башню не достроили из за того, что был утрачен общий язык. Если Кристина говорит, что люди не общались, что управления больше не было, значит, она знает не все. Значит, был еще один слой, где управление было.

Любым обществом должны управлять. Тем более если там был провозглашен коммунизм. Кто то распределял блага. Кто то оценивал результат работ? Кто то должен был решать, что делать.

Витя замер, не поднимая головы. Мне хотелось прикоснуться к нему. Всего несколько месяцев назад, на исходе весны, это действие было законным и желанным. Витя любил, когда я гладила его по голове, когда целовала, когда мы лежали на диване и обнимались. А сейчас все по другому, для меня теперь он посторонний мужчина, прикасаться к которому я права не имею без его разрешения.

Так или иначе, с минуты, когда организм получает сигнал критического бедствия, от которого уже не спрятаться и не спастись, и до момента, когда душа покидает тело (если такое, конечно, происходит на самом деле), проходит очень много времени, почти вечность. Ты заперт и вынужден наблюдать со стороны, вынужден еще раз все это переживать. И плевать, что ты уже все это обдумал и еще не раз пережил; эта последняя «промотка» самая важная и будет просмотрена до конца.

В ту майскую ночь все пошло не так из за священника, это он знал точно.

Но неправда, что длится это мгновение. Он не был уверен точно, но предполагал, что у всех по разному. У кого то эти мгновения радости и счастья в прошлом пролетают как один миг. Чего их анализировать? Они хорошие, за это в ад не ссылают.

Был бы ты умным человеком, не крутил бы баранку на этой развалюхе, а сидел бы в каком нибудь офисе в Сити да перебирал бы бумажки. А ты тупой, как и я, другого дела у нас и быть не может.

Не люблю я священников. Они меня как в ступор вгоняют, долго потом думаю, как можно жить без баб то? И все ради чего? Ради того, чего, может быть, и нету вовсе…

Они вышли из машины и двинулись в лес. Андрей старался запомнить дорогу, хотя понимал, что это никому не нужно. Никто не поедет проверять, доверятся его слову. Потому что Андрей настоящий мужик, его слову можно верить. Когда задание будет выполнено, про это место и груз все забудут. Так будет лучше.

В тот день он считал, что все прошло плохо, но все исправлено. Он тогда даже не думал, что настанет время, когда придется спасать свою душу и оправдываться. Ему это было не нужно. Он считал, что жизнь длинная, впереди еще столько можно и нужно совершить, чтобы этот грех загладить, что сейчас лучше направить энергию на что то другое, на полезное, на то, что принесет деньги, и не важно, какой мусор придется убирать.

И хоть совестливым человеком Андрей себя не считал, но игнорировать, что совесть стала атаковать сильнее, уже не мог. Давящим чувством вины она поселилась в нем и не покидала до самых последних минут. Правда, в качестве оправдания он сформулировал для себя несколько причин, по которым он так себя чувствует: волнение и страх.

«Клиент больше никогда не позвонит, потому что тела нашли. Их все нашли. Не нашли только Санька, я глубоко его закопал, да еще щелочью присыпал. Но как нашли могилы? Ясное дело как: взяли клиента, и он рассказал, где они. Теперь будут брать всех его соучастников, среди которых я. Мне нужно залечь на дно и переждать. Кто может меня заложить, кроме клиента? Никто».

Андрей не разбирался в религии и церквях и ужасно боялся кого нибудь оскорбить своим присутствием, но еще больше боялся чем то навредить своей церкви. В голове сидело, что вход в храм чужой веры есть предательство своего Бога.

Андрей, я вижу, что вам нужно что то мне рассказать. Если это нарушит чьи то правила, это не моя и не ваша забота, давайте сейчас сделаем то, что требуется вашей душе. Вы хотите исповедаться?

– Ты не станешь ему помогать, – сказал Андрей строго, с трудом сдерживая слезы. – На все воля божья, так говорит батюшка? Вот если богу надо, чтобы он жил, он выживет. А если нет, значит, нет.

Как и в детстве, когда самое страшное позади, Андрей почувствовал чуть ли не счастье, готов был делать что угодно, говорить что угодно и вообще, ему очень хотелось жить на полную катушку!

Неожиданный толчок в бок, и стало очень холодно и резко больно. Андрей глубоко вздохнул. Он попытался схватиться за место, где сильно резануло, но что то мешало. Холодное и железное. И в этот миг все перед глазами начало воспроизводиться. Как умирал отец, как он закапывал Санька, возможно еще живого, но это не точно, как решил спрятать трупы, хотя надо было сообщить о них. Все заколесило, заплясало перед глазами, да так ярко, что Андрей однозначно понял: он умирает.