Бог тебе судья

Смирнов ночью пытался покончить жизнь самоубийством. Я не знаю, что на него нашло, никто ему ничего не сообщал. Но у психов свои каналы связи, видимо, он каким то боком пронюхал, что дело плохо, решил слинять. Ему не дали. Он в больнице.

Викуля принесла кофе и демонстративно поставила мою чашку дальше, чем следовало бы. Ладно, Викуля, прости меня, я приду в себя, и мы поговорим об этом. Мне совершенно не нужно ничего такого, я хочу, чтобы все было по прежнему: каждый на своем месте, без выпендрежа.

Фрагменты изъятых тел различались как по структуре, так и по количеству. У кого то забрали больше, у кого то меньше, у кого то органы, у кого то только мышечную ткань и кожу. Тело одной женщины, убитой ранее других, почти полностью обескровлено, больше таких не было.

Меня охватило чувство, словно я оказался в вымышленном мире, где бывают зомби, города вымирают полностью, а люди сбиваются в кучки и строят такие вот поселения, чтобы выжить и защититься от врагов.
Рождественский нажал на клаксон и не отпускал его.

А с утра все эти мысли выветрились из головы. Началось все с того, что Викуля составила мое расписание таким образом, что до часу дня у меня были встречи с родственниками погибших, которых она умудрилась вытянуть к нам в офис. Мне даже не пришлось никуда ехать.

Света не просто отвыкла работать, она всей душой ненавидела это занятие. Она смогла проработать только две недели и сбежала в Москву. Ей не верилось, что ее комната больше не ее, она полагала, что Всеволод Петрович ей наврал, чтобы она начала работать.

Деньги стали расходиться, в банк молодая, вечно хмельная семья ходила как на работу. Когда от депозита практически ничего не осталось, случилось несчастье – гражданский супруг Светланы умер от отравления алкоголем, и она осталась совсем одна.

Свете не удалось овладеть ни одной из профессий, которая смогла бы ее прокормить. В интернате она упорно пыталась постичь хоть что нибудь, но все тщетно: руки у нее были неумелые, характер неусидчивый, а терпение нулевое. В конце концов педагоги плюнули и стали ставить девушке «тройки», только чтобы выпустить.

Я ведь бомжиха, маргинал, нелюдь. Такие вопросы можно задавать нам, бомжам. Была бы я приличным человеком, вы бы такое не спросили, я права?

К моменту, когда привезли обед, я составил карту убийств, но проанализировать ее мне пока что не удалось. Я развернул гамбургер, налил себе кофе, вывалил на тарелку картофель фри и открыл несколько соусов. Все готово к работе, теперь можно внимательно посмотреть на мою карту и попробовать понять, как действовал преступник.

Перед уходом Рождественский поставил передо мной задачу: найти общее. Фактически это означало найти разное и сопоставить. Возможно, я увижу какую то цепочку, которая на первый взгляд кажется незамеченной.

Закон обязывает следователя ознакомить подсудимого и его защитника с материалами уголовного дела, но после окончания расследования. На этапе следствия – это возможно только по доброте душевной следователя. Поэтому адвокаты работают практически вслепую – они могут делать выводы только на основании того, что видят и слышат. Доступа к материалам у них нет, пусть даже это в принципе возможно.

По закону, прежде чем дело передают в суд, с ним знакомятся сначала потерпевший и все гражданские истцы по делу, потом обвиняемый, а далее составляется обвинительное заключение, которое подписывает прокурор, и только тогда дело передают в суд. Пренебречь этими правилами нельзя.

После душа и чистки зубов мне несказанно полегчало. Тонуса было на троечку, но хотя бы прошло желание умереть прямо на месте. Я вышел из душа свежий, в чистой рубашке, новых носках и трусах.

Завтракать я не стал, решив купить что нибудь в Макавто по дороге. В автомобиль я попал с третьего раза, серо желтая «Kia Rio» никак не хотела впускать меня внутрь, требуя какую то верификацию. Потом я сообразил, что в приложении наверняка привязана моя просроченная банковская карта. Я привязал новую карту, и все случилось – машина послушно открыла свои двери, не успел я нажать на экране приложения кнопку «Открыть машину».

Этот вопрос я задавал и себе, и Жанне, и маме, и даже отцу, которому было вечно не до меня, но вразумительного ответа не получил. Жанна тактично считала, что моей маме просто хочется оправдать гибель ребенка, чтобы мы не чувствовали себя виноватыми. Отец сказал, что мама по природе идеалистка и ей просто жизненно важно, чтобы любое событие вписывалось в логическую картину мира. Если ребенок умер, значит, так и надо. Чтобы забыть об этом, нужно просто понять почему.

Неужели она думает, что мы сможем когда нибудь об этом забыть, и поэтому постоянно напоминает? Зачем в нашем с ней разговоре обязательно должен появиться мой нерожденный ребенок? В качестве наказания?

Злости уже не было. О том, что Бог нас сберег, мама говорила при каждом удобном случае. Я не знаю, зачем она это делает, но даже столько лет спустя она не дает нам ни единого шанса забыть, что мы потеряли ребенка. Я не знаю, как она может, ведь она же женщина, для нее это должно быть понятно…