Бог тебе судья

Она никогда не забывала ключи, зонт, сумку и прочие важные мелочи. У нее никогда не было «синдрома несобранности», когда не знаешь, куда положил кошелек и где взять носки. У нее все всегда было строго разложено по полочкам, даже мои вещи. Жанна всегда точно знала, что дома лежит в холодильнике, а что нужно докупить для ужина. Она не пропускала важных событий в нашей жизни – дней рождений, годовщины знакомства, годовщины нашей свадьбы. За ней такого не водилось отродясь.

Она начала путаться в рассуждениях, у нее стало сложно с логикой. Она видит кошмары, которые кажутся ей такими явными, что она еще полдня после пробуждения боится. У нее вылетает информация о сделках и договоренностях, и записи не помогают: она как будто видит их впервые и не может понять, что ей нужно сделать.

Регулярно повторяющиеся вещи, сами по себе ничего не значащие, создают страшную картину в целом. С течением времени стало ясно: это невыносимо. У нас не было секса, мы не говорили про ребенка, не строили планов.

Тучи сгущались, Жанну все сильнее утягивало в водоворот болезни, я как мог старался держать ее на плаву. Говорил ей ласковые вещи, устранял последствия ее рассеянности и забывчивости, прикрывал перед родными и старался окружить заботой и любовью сильнее, чем когда либо. Но меня все меньше тянуло домой.

Домохозяйкой Лиза была никудышной. Уюта и тепла в их доме не было, еда была из ресторана или фастфуд, даже детям. Начались проблемы с желудками, пищеварением, лишний вес. Лиза, и без того крупная, начала стремительно округляться. Денис заплыл жиром до того, что ему стало тяжело носить свое тело. Нужно было что то менять, но ведь свобода позволяет все, даже быть толстым и неповоротливым.

Каждый теперь воспринимал свободу по своему. Лизе хотелось экспериментов в постели с другими мужчинами и женщинами, а Денис сгорал от стыда. Ей хотелось больше приключений, а Денису – квартиру посвободнее. Дети любили мать, потому что с ней было все можно, а Денис хотел, чтобы они учили языки с раннего возраста, потому что это действительно важно в жизни.

Если Роберт Смирнов и способен на убийство, то разве что мухи. Маленький, тщедушный, тощий как трость, сухой старичок сорока восьми лет. Нет, я знаю, что большинство мужчин в сорок восемь лет бодры и полны сил. Но этот человек, казалось, умирал.

Я полагаю, что работа следствия – доказать вину обвиняемого и далее в суде защитить свою позицию. Я невиновен в принципе, если суд не установит обратного. У следствия есть доказательства моей вины в убийствах? Прямые?

Отпечатки на телах жертв не свидетельствуют о том, что я их убивал. Я использовал их тела для получения материалов для написания картин. Все об этом знают, это преступление, и я готов за него ответить. В моей квартире нашли фрагменты тел? Правильно. Как бы я сделал краски без них? Задача была написать картину именно такими красками.

Боже мой, что в голове у этого человека? Как то раз он потащил меня на Истринское водохранилище, где был обнаружен труп молодой изнасилованной девушки. Несколько часов мы ходили по берегу и что то высматривали, причем я – с особым старанием, потому что не понимал, что именно мы ищем.

За четыре года, что я работаю на Рождественского, я всего несколько раз видел следователя Ховенко.
Во первых, красоты эта дама необыкновенной. Изящная, утонченная женщина лет сорока или около того, идеально ухоженная и всегда потрясающе выглядит. Огромные бездонные синие глаза, губы пухлые, но не до пошлости.

Я видел всего два тела – криминалисты успели раскопать их прежде, чем Ховенко потребовала рыть рядом. У обоих тел были отхвачены куски. Тело, которое было вторым сверху, было располовинено, отсутствовала изрядная часть туловища, как будто кто то бензопилой отрезал ломоть, словно от мясного рулета. Это была женщина, тоже очень полная, килограмм под сто, лет тридцати пяти – сорока. У трупа полного мужчины, что был сверху, не хватало ноги, на теле имелось очень много рубленых ран.

Тут же очевидно всем, даже самому тупому, что Смирнов бы в одиночку не справился. Едва ли Смирнов вообще к убийствам причастен, но в такую глубочайшую философию никто не полезет.

Мне история Роберта показалась еще более ужасной, чем Сергею Юрьевичу. У него не было живого примера под боком, он действительно воспринимал рассказ Смирнова как историю, в которой очень много больной фантазии. Я же примерял все рассказанное на свою жизнь, в большей части – на Жанну, с чем ей предстоит столкнуться.

Лет в шестнадцать Роберт стал замечать, что у него воруют мысли. Это случилось однажды, но ввергло ребенка в такой шок, что он запомнил это ощущение на всю жизнь.

Ранним утром первого июня 2008 года Роберт сдался. Он снова придумал себе реальность, в которую отправился при помощи Мефисто. Это были незабываемые семь лет, полные счастья и радости, наполненные жизнью и тем самым смыслом, который так все ищут. У него случилась и американская мечта, и мечта советского ребенка побывать в космосе, и поиметь всех красоток мира – все это было в избытке. Роберт наслаждался жизнью, целых семь лет удовольствий, которые он получил сполна.

Сухие вещи я нашел в стиральной машине, к которой Жанна почему то не притронулась. Там я нашел нижнее белье, джинсы и худи. Я одел Жанну, стараясь не думать, что в этих трусиках она провела последнюю неделю и ничто не могло заставить ее переодеться. И вот она в них снова.

Следующий звонок я сделал только потому, что со студенческих времен научился звонить матери неосознанно. Когда понимание, что позвонить нужно – есть, но нет ни сил, ни желания выслушивать все то, что мама может мне высказать. Поэтому я просто набираю ее номер и говорю в трубку все, что должен сказать, а потом просто отключаю мозг.

Вот, например, я. Спроси меня, знакома ли Жанна с одним из этих людей, и я не отвечу на вопрос. Вероятнее всего, нет. Но откуда мне знать наверняка?