Мир жесток, но мы ничего про него не знаем
Весь этот сумасшедший мир открывается читателю глазами девочки-донора, чья картина реальности может строиться только на обрывках фраз воспитательниц и слухах от старших. С одной стороны, за счет такого подхода мы как бы вовлекаемся в происходящее и подобно главной героине начинаем ощущать странность в каждой детали, пытаясь сложить пазл происходящего, не имея в руках финальной картинки. Но с другой стороны, ограниченное представление читателя об этой альтернативной реальности, делает повествование каким-то плоским, однобоким и даже местами пресным.
На протяжении всего романа остро недостает авторского ответа на ключевой вопрос: какова природа оригиналов, послуживших материалом для клонов в этих пансионатах? Единственная версия, предложенная подругой Кэти, Рут – о том, что они являются копиями «отбросов общества», наркоманов и проституток, – рассыпается при первой же попытке логического осмысления. Гораздо убедительнее выглядит гипотеза, что подобная роскошь, как собственный биологический клон для трансплантации, доступна лишь элите. Остается только теряться в догадках, кто за всем этим стоит? Может это государственные учреждения, которые легализовали евгенику? А может это теневые структуры, тайно обслуживающие верхушку влати? А если этим пользуются обычные люди, то кто спонсирует содержание целого поколения доноров? Где зародилась подобная технология и насколько повсеместно она используется? Может это зверское наследие нацисткой Германии, их экспериментов и идеи о высшей расе? Очень много вопросов и мало ответов, не хватает авторской прорисовки системы, которая нам представлена.
Нам явно не хватает прорисовки социальных и биологических основ этой вселенной, и от этого мир кажется какой-то художественной условностью, что практически не вызывает сочувствия. Чтение было бы намного глубже, если бы герои не были так пассивны, если бы они пытались изучать тот мир, в котором они вынуждены существовать, вступить с ним в диалог. Вместо этого персонажи предпочитают жить в пещере собственных фантазий и воспоминаний, боясь выбраться на свет и увидеть реальное положение вещей. Именно эта обреченная инертность, а не только трагизм их судьбы, оставляет после прочтения горькое чувство недосказанности и нереализованного потенциала.
Вопросы дружбы и любви
Читая обстоятельные, дотошные воспоминания Кэти, где она фиксирует каждую, казалось бы, незначительную деталь своего прошлого, невольно задаёшься вопросом: где же та самая дружба и любовь, которые, по замыслу, должны были стать лейтмотивом романа и которые «не хочется отпускать»? Да, герои проводят вместе долгие годы, делятся планами, поверяют друг другу сокровенные тайны. Однако на протяжении почти всего повествования мы наблюдаем не столько теплоту человеческих отношений, сколько их имитацию.
Как читателю, мне хотелось бы увидеть контраст между жестоким внешним миром и миром Хейлшема – местом, где дети-доноры могли бы научиться бережности и взаимоподдержке. Но вместо этого мы получаем горькую картину: Рут безжалостно пренебрегает Кэти ради сомнительного авторитета среди «старожилов», унижает её, использует услышанные по секрету сведения как оружие, лжёт и, более того, сознательно вступает в отношения с Томми, зная о чувствах подруги. Она постоянно перекраивает реальность, приукрашивая себя и принижая других, словно само её существование зависит от того, насколько ярко она сможет затмить ближнего. Лишь в конце своей короткой жизни Рут обретает раскаяние и просит прощения за то, что привыкла присваивать всё, что было дорого её единственной подруге.
Отдельного недоумения заслуживает навязчивый акцент на сексуальности воспитанников. Создаётся впечатление, что герои настолько погружены в скуку и безысходность своего существования, что готовы вступать в интимные связи с кем угодно и где угодно, не обращая внимания ни на верность, ни на глубину привязанности. Для главной героини секс предстаёт не более чем развлечением, физиологической потребностью, лишённой духовного наполнения. Но если автор стремится убедить нас в богатом внутреннем мире клонов, вызвать к ним искреннее сочувствие, то почему бы не показать их способность к подлинной любви, самопожертвованию, к самоотверженной привязанности, к тому, что и делает человека человеком?
Кэти действительно становится неплохой сиделкой, по крайней мере, окружающие отзываются о ней с уважением. Однако мне остро не хватило психологической глубины в описании её переживаний, особенно после «завершения» Рут и Томми. Обращает на себя внимание пугающая эмоциональная холодность героини: она не сокрушается, не терзается, с ней не происходит решительно ничего, что говорило бы о потери единственных близких для нее людей. Её реакция на смерть любимого человека ограничивается скупой фразой: «хотя по моим щекам катились слезы, я не рыдала и, в общем, держала себя в руках». Словно долгая работа помощницей выжгла из неё последние живые чувства, оставив лишь механическое исполнение предписанного долга. Может, в этом и заключается самая страшная победа системы — не в физическом уничтожении клонов, а в том, что она превращает их в бесчувственные машины, даже когда они ещё дышат? Возможно. Но именно эта эмоциональная скупость, на мой взгляд, обедняет роман, заставляя чувствовать непонимание и безысходность.
Образ героев
Роман Кадзуо Исигуро оставляет после себя странное ощущение пустоты, потому что мир и герои так и не обрели плоти в моём воображении. Автор словно нарочно избегает деталей. Хейлшем – это скорее схема, чем место: я не вижу его коридоров, не слышу запахов, не чувствую атмосферы. Коттеджи такие же размытые. Читатель лишён возможности погрузиться в пространство, и от этого вся история кажется отстранённой, происходящей где-то в тумане.
С героями та же история. Кэти, Томми, Рут – они существуют только через диалоги и поступки, но не через внешность, жесты, мимику, голос. Я не могу представить их лица. Они остаются силуэтами, ходячими функциями: рассказчица, любимый, подруга-соперница. Их характеры прописаны схематично, без тех мелких человеческих штрихов, которые превращают персонажа в живого человека.
Особенно обидно за Кэти. Мы проводим с ней всю книгу, слышим её голос, но так и не узнаём её по-настоящему. Что она любит? Что её смешит? Какие у неё привычки? Всё это остаётся за кадром.
В результате читаешь не историю о людях, а историю о функциях. Клоны становятся клонами не только по сюжету, но и для самого читателя – безликими, взаимозаменяемыми, почти неразличимыми. И это, на мой взгляд, главный просчёт романа.
Противостояние системе
Пожалуй, самое неожиданное в романе «Не отпускай меня» – это полное отсутствие сопротивления. Герои принимают свою участь с пугающим спокойствием. Ни одной попытки сбежать, ни одного гневного вопроса, ни малейшего протеста. Они знают, что их выращивают на органы, и покорно ждут своей очереди. Система, в свою очередь, настолько уверена в их покорности, что даже не пытается контролировать и ограничивать будущих доноров.
С одной стороны, это невероятно разочаровывает. Как читатель, я ждала хоть искры бунта, побега, попытки перехитрить систему. Хотя бы попытки! Но герои даже не ищут лазейку. Их смирение граничит с безволием, и в этом есть что-то почти невыносимое. Но с другой стороны, именно эта абсолютная покорность заставляет взглянуть на собственную жизнь под совершенно другим углом. А не живём ли мы так же? Принимаем навязанные правила, не задавая лишних вопросов? Плывём по течению, хотя внутри теплится смутное ощущение, что всё могло бы быть иначе? Откладываем важное «на потом», тратим время на пустое, боимся выйти за рамки, которые кто-то очертил до нас?
Герои Исигуро– это гипербола нашей собственной пассивности. Мы возмущаемся их бездействием, потому что узнаём в нём себя. И в этом, пожалуй, роман обрел для меня силу: он не даёт нам простого конфликта через бунт, а оставляет с горьким послевкусием: а что делаю я, чтобы изменить свою жизнь, пока ещё не поздно?
7 понравилось
