Отзывы о книге わ た し を 離 さ な い で

Что есть сбивчивая кардиограмма нашего сердца, как не колючая проволока наших утраченных надежд? Страшно подойти порой к этой колючей проволоке, особенно — в сумерках: на ней словно есть следы крови, обрывки чьей-то плоти, обрывки писем.. похожих на плоть, всё ещё вскрикивающей, если её коснуться. Господи, что только не нанизывает ветер на эту проволоку: наши сны, страницы любимых книг, бессонные ночи, поцелуи, похожие на ослепших, заблудившихся и перепуганных бабочек. Несколько ночей подряд, на колючей проволоке кардиограммы моего сердца, ярче всего трепыхался под ветром, роман Не отпускай меня. Название взято из строчки песни, как и в романе Мураками — Норвежский лес.

К таким романам, как и к самоубийству, как и к любовному признанию, нужен свой внутренний настрой, иначе его раненая красота может пройти мимо, как и некоторые закаты в Урюпинске, например: иногда, в сентябре, над Урюпинском или Магаданом, бывают удивительные закаты, которые не менее прекрасны, чем закаты на Мадагаскаре или даже в раю, но люди так привыкли к ним и к суете, что уже не видят этого чуда, не видят.. что порой лавочки в вечернем парке, похожи на выбросившихся дельфинов. Мне их так жалко порой.. я их иногда даже — глажу. Правда, старушки, проходящие мимо улыбающиеся девушки и иногда, наряд полиции, подозрительно на меня смотрят, словно я дурачок, или наркоман, или.. разгадал какую-то главную тайну жизни, которую от всех скрывают.

Дочитал книгу, и.. мысленно вскрыл себе вены (это моя привычка, как дань уважения красоте и боли, с которыми тебе хочется слиться, но тело мешает, словно смирительная рубашка, так туго завязанная за плечами, что кажется, эти горячие узлы красоты — культяпки крыльев). Выпил смородиновый чай. Поцеловал Барсика в вечно удивлённый носик и снова мысленно вскрыл себе вены (тут уже похоже на секс: я могу за ночь, до 6 раз вскрывать себе вены: если книга очень понравилась). Лёг в постель в обнимку с книгой (мне физически больно расстаться с книгой, после чтения, если я хоть чуть-чуть сроднился с её красотой или болью), и включил какой-то богом забытый фильм — Все настоящие девушки (2003). Есть такие книги и фильмы и люди даже.. они не отмечены яркой красотой, и многие могут пройти мимо них, к более прекрасным.

Но иногда кажется, что загрустивший ангел пролетал мимо и коснулся такого фильма, или человека, крылом, и оставил на нём шрамик красоты, которого нет у обычного гениального фильма или книги, или даже человека, очень красивого и счастливого. В этом смысле фильм похож на роман Исигуро. Есть более прекрасные книги.. но. В этом фильме, есть один чудесный момент, чем-то неуловимо похожий на отношения героев в романе Исигуро, на боль и красоту недоговорённости между ними.

В фильме, парень и девушка, милые непоседы жизни, лунатики жизни, недавно познакомились и сидели на скале, встречая закат: говорили о милой чепухе, улыбались… боясь признаться друг другу в любви, и вдруг, девушка улыбнулась и робко сказала, протянувшись к парню: я хочу сказать тебе что-то очень важное.. И… прильнув к его уху, по-женски нежно зашептала милый мелодичный бессмысленный бред, вальс язычка, что-то вроде: эрля-эрля-эрля.. Этот эпизод в фильме — самое нежное моё переживание за 2 месяца или больше (можете судить об этом о моей жизни).

Это похоже на тайну любви и самой жизни. Быть может это было лучшее, что случилось в их жизни. Эта скала, закат, женское дыхание возле ушка мужского и таинственное: эрля-эрля.. Смуглый ангел, я бы век так сидел на скале и слушал тебя: эрля-эрля.. мы бы сидели на крыше твоего дома, делали самолётики из страниц романа Исигуро и пускали бы с высоты, в закат, как письма ангелам. Не нужно слов любви, боли, выяснения отношений, не нужно идиотской жизни: просто вечно слушать твоё милое, тёплое, и - эрля эрля, возле уха..

Досмотрев фильм, я снова, мысленно вскрыл вены (и потом уже поцеловал носик Барсика, который и так лез ко мне целоваться). Итого — три раза, «вскрывался», с учётом книги и фильма. Смуглый ангел… если бы в этот миг я посмотрел на твой милый носик в зелёной футболочке.. то есть, на тебя в зелёной футболочке и твой носик, число увеличилось бы. Не то чтобы на меня так странно действует твой носик чудесный, ты не думай, что от него хочется вскрыть вены. Ты понимаешь..

На самом деле, удивительный роман Исигуро. Есть произведения искусства, которые раскрываются в тебе тихо, как некоторые мадагаскарские цветы, которые цветут лишь после того как их сорвали. Это очень редкий вид красоты: человек прочёл роман, и как ребёнок, ждёт сразу же результата, — цветения. А оно — тайное. Просто нужно вовремя обернуться на него, когда красота романа в тебе зацветёт, и не важно, вы будете в это время есть ужин, или принимать душ, или даже заниматься сексом, — просто обернитесь и отложите все дела.

Это не обычная и прелестно-банальная антиутопия, полная испытаний, приключений. В романе всё держится на полутонах, на шёпоте теней, как в театре Кабуки. У Чехова, люди просто пьют чай за столиком, а их сердца разбиваются в это время. У Исигуро — мальчики и девочки, парни и девушки, просто дружат, просто смотрят порножурналы в сарае, просто слушают музыку или влюбляются.. но сквозь саму ткань жизни, словно проступает тление и мы знаем, что всё это обречено, что разбиваются уже не сердца — но сам мир, и на всём лежит отсвет раненой вечности, даже на порножурналах.

Представьте, что вы идёте с девушкой по льду. Вам очень хорошо, рядом тоже гуляют парочки. Им весело. Улыбки вокруг.. как подтаявшее малиновое мороженое (некоторые улыбки так и хочется облизнуть). И вдруг, вы замечаете, что в тёмной глубине льда, промелькнула огромная и жуткая тень. Это акула, чудовище. А теперь представьте, что сама наша жизнь — это такой голубой и мирный лёд. Но под ним, кто-то заметил огромную чудовищную тень. И нельзя уже добежать до берега. Берега нет. Нужно как-то соотнести свои планы на жизнь — с этой чудовищной тенью, промелькнувшей подо льдом.

Роман — воспоминание девушки, о пребывании в привилегированном интернате, о дружбе там и любви и не только. Но у этого интерната есть тайна: там воспитывают.. клонов. Не просто клонов — доноров. Их выращивают там для «нормальных» людей, на органы. Почти как в фильме — Матрица, но чуть более гуманно. Главная прелесть и главное уязвимое место романа  — в тумане недосказанности.

Это и правда похоже на танец теней. Юные герои толком не знают, что происходит в мире, что происходит с ними. Словно им дали книгу, в которой каждая третья строчка вымарана, а то и страница. Я один раз читал такую книгу в деревне, похожую на изувеченного медвежонка-игрушку, словно прошедшую Вьетнам: это и правда увлекательно и такие игрушки словно бы пробуждают в нас.. не то что душу, в отличие от обычных вменяемых и пресных игрушек, но они словно бы нас подготавливают тайно, и к ужасам любви, и к русской литературе, и к какой-то главной тайне о жизни.

Есть в этом смутный оттенок изувеченного христианства. Я бы даже сказал — христианства самой жизни, в которой истина и любовь — распяты априори, в которой многие добрые порывы обречены на поругание, и, многие страны, поэты, герои, святые, словно бы служат… нравственными донорами для более счастливых и сытых стран, даже в метафизическом плане: у таких стран словно бы изымается их судьба, счастье и покой… но их тихую жертву никто не увидит и даже осудят, видя в них лишь себе подобное. Да, этот роман-притча, более глубок, чем кажется. Он больше, чем просто о людях. Он о самой мрачной тайне жизни, которую мы так боимся узнать, прикрываясь милым обманом науки, религии, морали, прогресса..

С одной стороны, это звучит ужасно: как так! детей выращивают на органы! Изверги! А если расширить эту мысль.. как зрачок перепуганного ангела, на другие аспекты жизни? Человек так устроен, что его хтоническая (а другой природы у человека и нет: есть мир человека и мир любви, и каждый делает свой выбор, в ту или иную сторону) природа, очень легко мирится с жестокостью и бредом, которую он не видит, но которая идёт на пользу и счастье ему или Общему делу. В некотором смысле, этот роман можно рассматривать и как гимн (правда, очень тайный..  в подушку) любви к животным. Почти как в том анекдоте: — я очень люблю животных. - И я! У нас оказывается так много общего.. - А вы под каким соусом любите их есть? жарить или варить?

Мы ведь как-то не задумываемся, когда едим животных, что у них возможно есть душа, что им больно. Нет, мы вполне «гуманно» строим уютные фермы… где вполне гуманно забивают животных. Это ведь два разных вида человека, словно бы с тысячелетней пропастью: человек, в шубе, не видевший ни разу, концлагеря по производству «шубок» и распятию животных, и человек в шубе, увидевший эти концлагеря. Вы только представьте на миг, что мимо земли пролетала таинственная комета, и циркуляция любви и душ на планете и во времени, нежно сузилась бы и обрела зримые черты: вот, девушка, утончённо одетая, подносит ко рту кусочек форели, или осьминога, а он говорит ей, голосом Достоевского, или Одри Хепбёрн: мне больно и одиноко… как тебя зовут?

Или переведём тему на беременность. Эта тема очень ярка в романе, пусть и тайно, особенно она пронзительна в моменте, когда одна из начальниц интерната, подсмотрела случайно, как одна девочка в комнате, включила магнитофон (песня — Не отпускай меня) и, закрыв глаза, прижала к груди подушку и танцует с ней. Девочка не понимала смысла песни, и выдумала свой: недостаток материнского тепла и осознание, смутное, что у Них, доноров-клонов, никогда не будет детей, родило в ней такую мечту: она танцует со своим ребёночком, и их хотят разлучить..

Метафора обоюдоострая, ибо изъятие органов, похоже почти на… похищение детей — инопланетянами, или просто людьми, с холодным и трезвым умом инопланетян. У Прогресса вообще холодный, как скальпель — ум инопланетянина, который в итоге убьёт красоту и человека. Просто как в жизни часто бывает: нам временно по пути с чудовищами. В этом интернате, особое внимание уделено творчеству. И дети толком не знают, почему это так важно, почему к ним пару раз в год приезжает таинственная Дама и забирает самые красивые изделия? Ходят даже прелестные слухи (когда уже дети выросли), что по этим рисункам и т.д., Там, где-то, почти в Раю избранных, Люди-ангелы судят об их душе, об их сути, и, может быть, однажды... если ты нашёл себе пару и любовь, сделать отсрочку на выемку органов, и пожить как люди нормальные, несколько лет.

Прелестная надежда-мечта, правда? Наивная.. чудовищно-наивная, но.. такая человеческая. Часто ведь зарождение надежды и любви, так похоже на таинственное зарождение жизни, почти из мёртвой материи. И порой, чем безнадёжней жизнь, тем более таинственная и неземная рождается мечта, как бы из пустоты. Уверен, что тут метафизически циркулируют одни и те же витальные силы души, что и при зарождении жизни миллиарды лет назад. А значит, если убить в человеке эту надежду — он умрёт. Порой даже страшнее (влюблённые это знают), потерять последнюю надежду на близость с любимым, чем умереть. Кстати, это райский компас, указывающий на чудовищность природы морали: она никогда не увидит этого, безмерного страдания чувства, смерти чувства, которое может быть сильнее смерти тела.

Ах, это и правда похоже на мышление любви: мы порой делаем, как герои романа, свои гениальные поделки, которые бы доказывали, что у нас есть Душа! Мы порой делаем такие нравственные подвиги, ради любимого человека и любви, по сравнению с которыми, мистер Дарси, из романа Остин — кажется смешным комедиантом любви, и мы искренне думаем: вот, любимый человек узнает о том, что мы сделали ради любви.. и оценит это, снова нас полюбит, будет с нами! И.. жизнь снова делает «выемку». — твоё сердце, или надежду, или.. или...лама савахвани (одни из последних слов распятого Христа на кресте: боже мой, боже мой.. зачем ты меня оставил?).

Невозможно без слёз в горле читать о том, как влюблённая пара, в которой парень уже подвергся выемке, и ему грозит ещё одна, и ещё… они словно к Богу и Ангелам, едут к той самой Даме таинственной, с рисунками парня, милого непоседы, над которым все смеялись, как над дурачком. Они искренне думали.. что «ангелы» посмотрят на рисунки… милых зверьков, и скажут: да, мы даём вам отсрочку. Любите друг друга.. Любовь — это чудо вселенной. Она выше чем человек и мораль и даже — жизнь!

К чему это я? В романе поставлен сложный вопрос о том, имеем ли мы право на счастье.. даже нет — на жизнь, если она зависит от жизни других? Повторяю, это норма для человека (часто почему-то смешивают любовь и человека, душу и человека.. хотя это кошмарное смешение, ибо это две совершенно разных природы). Мы вполне миримся с уютом жизни, гаджетами или едой, не зная, что на них быть может положен чудовищный детский труд в третьих странах или гибель животных, умерших такими страшными муками, о которых не снилось многим мученикам церкви.

Это норма для любой демократии и морали — подспудный фашизм: сытая улыбка примирения с тем, как некоторые благополучные страны с нравственным жирком, используют другие страны востока и не только — как доноров, устраивая мясорубку. Дай человеку либеральный рай — сытость жизни, гаджет, и возможность путешествовать по миру, и он радостно благословит этот ад, и искренне будет не замечать этот ад, но замечать ад… иной, как некоторые, с нравственным жирком, искренне не видят уродов жизни, но зато видят уродство духовное - в Цветаевой, в Толстом, в Пушкине или Лермонтове, Байроне, не понимая, что их ад души — реакция на ад жизни и тесноту их души в этом аду жизни, с которым многие смирились.

Хочется вернуться к сложной теме символики донорства, как похищению из человека — ребёнка. Орган — равен ребёнку. Душе. К слову сказать: если бы этот роман написала женщина — у него была бы в корне иная тональность, которую обязательно бы заметили женщины. Даже если бы роман слово в слово повторял роман Исигуро. Просто под пером женщины, этот роман имел бы трагический отсвет: утрату ребёнка. Гибель своего ребёнка. Изъятие судьбой — самого ценного в нас или в нашей жизни. В мире романа, многие люди, учёные и не только, сомневались: а есть ли вообще душа — у клона?

В своё время, бородатые бараны (мужчины) в средние века, искренне сомневались в бытие души у женщины. Потом спор о душе дошёл до животных. Теперь до клонов. Скоро дойдёт до ИИ. О, будут прелестные бородатые гуманисты, которые искренне будут травить новых роботов - с душой. К чему я это.. боюсь подступиться к Той самой страшной теме: абортации. По сути, клон, если выращивается в пробирке, не покидая вегетативный кокон развития, ничем не отличается от зародыша, и не важно, клону будет в этом «коконе» 2 месяца, 10 лет, 30 или 50. Есть ли душа у клонов? А у эмбриона? Или ещё интересней — у человека в многолетней коме с вегетативной жизнью и смертью мозга? Имеем ли мы право на.. жизнь другого? И что самое важное: где заканчивается душа и начинается любовь? И есть ли вообще эта мучительная и мерцающая, чеширская граница, которую мы так часто и жестоко двигаем сами?

Для меня, как суицидника со стажем, не всё так однозначно. И женщина имеет право на аборт, в той же мере, как все мы — на суицид. Просто массовость и механизированность придаёт всему размах ада. Причём во всём: в науке, религии, феминизме, морали, творчестве… там где промышленные масштабы — там ад и мерзость. Наверное, есть в романе главный мотив — любовная трансплантология. По крайней мере, для меня он — главный, ибо не уверен, что его многие заметят в романе. Когда мы вручаем любимому человеку наше сердце — разве это не нежное донорство? Боже мой.. если бы можно было бы вот так нежно сделать аборт, словно цветок пересадить куда-то под клён на скале… или отдать сердце своё (недоношенное!) любимому человеку.

Кстати, тут в романе интересная тема секса. Она как озон в воздухе перед грозой. Для воспитанников интерната, секс — не просто юношеская тяга к противоположному полу. Тут что-то большее.. срифмованное с шёпотом тайны Доноров и их обречённости и жестокой тайной самой жизни, это как крылья витальности, шёпот бессмертия, которого хочется коснуться в любимом человеке и в своей душе. Тронул меня очень момент: парень — уже стал донором и не раз, он очень болен… а девушка просто ухаживает за ним, и не только: ей ещё предстоит стать донором. И вот.. между ними начинаются эти качели выемок нравственных (кстати, сам дневник девушки — Кэт, сам этот роман-воспоминание, это всё та же нравственная выемка, копание в теле своей души, алыми от крови и боли — крыльями, похожими на осенний одинокий клён).

Парень (Томми), отстраняется потихоньку от девушки (Кэт), хоть и любит её, но она просто… не понимает ещё многого: главного — она не была ещё донором. Критически важный момент. Тот, кто жив, кто полон надежд и жизни, счастья… сытого и милого счастья, никогда не поймёт тех обречённых, кто у обрыва пропасти жизни. У кого больше нет ни надежд, ни друзей, ни… жизни. (это я в том числе и о себе). Они словно говорят на двух разных языках. И не возможно без слёз читать о том.. как ссорясь, то тут то там расходясь духовно, Томми говорит своей Кэт: ты не устала быть помощницей? Ты ещё не была донором…

Он словно предлагает ей.. как Ромео — умереть вместе. Нет.. не умереть, а — заговорить на одном языке: стать обречёнными, а значит — немного крылатыми. А для тех кто любит у обрыва бездны, есть своё особое бессмертие, которое неведомо живым, с их сытым, милым счастьем: для них нет стен гордыни, обид, морали, эго, которые так часто и нелепо препятствуют любви «живых». Такие обречённые люди, как ангелы и призраки — проходят сквозь такие стены… к изумлению и непониманию — «живых».

Один из самых экзистенциальных моментов в романе — свобода. В романе, всего три раза вспыхивает образ колючей проволоки. Первый раз, в юности героев, на уроке о Второй мировой, о концлагерях, и тогда подростки-дурачки это обратили в шутку. Штука в том, что клоны-доноры, даже не думают о том, чтобы — убежать, спастись. Смутно ходят слухи, что были один-два суицида, и всё. А так.. все смирились. Это норма: есть доноры, есть.. Другие, которым нужны их органы. Это так.. по-человечески и демократично даже. Словно колючая проволока вплавлена в душу людей,в саму природу морали —  она не видна. Почему для многих это так ужасно звучит? Ах, детей на донорство…

А почему не ужасно звучит — вон то прекрасное животное на тарелку? О нём бы стихи писать, такое оно прекрасное. Если бы это животное встретили на другой планете, это была бы мировая сенсация, оно как милый инопланетный ангел порхает в сиреневых глубинах океана, а его — на тарелку. Неужели мы так привыкли к внутреннему тоталитаризму, которое иногда вырывается наружу и приобретает формы тирании политической, формы нашей же удлинённой тени от фонаря - в аду? Мы так легко можем оправдать убийство… бойню, пусть и нравственно и элегантно поморщившись (демократически!), но совершенно не заметить бойню и донорство на другом плане.

По сути, этот роман — трагически прекрасная импровизация Платоновской Пещеры, где есть тени, а есть реальные предметы и истины. Вот только дети в интернате думали, что они — тени (в романе и намёка нет на Платона, но суть это не меняет), и общество гуманное думало, что они — люди, реальные, а значит их счастье должны обслуживать выращенные тени, в теплицах пещер. Тайна пещеры Платона в том, что толком не ясно, где пещера. И порой в самой изысканной и демократической душе — может быть такая дыра-пещера.. а отверженные недолюди, дети — могут быть истиной, подлинной реальностью.

Меня тронула ярчайшая нотка Достоевского в романе. Нотка Идиота. В романе о нём — ни слова. Моя творческая интуиция меня никогда не подводит. Случайно наткнулся после романа, на отрывок интервью Исигуро, и там он говорил о том, что незадолго до написания романа, он говорил в кафе с одним парнем… тут он перечисляет и фильм Матрица и разных писателей и.. Достоевского. Непоседа Томми — и правда, похож на новую реинкарнацию Идиота. Внимательный читатель подметит, как его называют дурачком, несколько раз, в той же тональности, как и Мышкина — идиотом. Он — другой. Над ним все смеются, издеваются даже, и он даже вляпывается в трагический любовный треугольник. Он типичный очаровательный непоседа-дурачок. Он — другой. И даже тема пауков тайно мерцает в романе: пауки из сна Ипполита Терентьева, из романа «Идиот», тайно разбежались по Хейлшему: наставники интерната, порой чураются детей, как пауков. — Нравственная оторопь чувства вины своей. Нет — своей чудовищности.

Глумление над Томми началось с подросткового возраста, когда он на уроке ИЗО нарисовал — слона. Все рисовали что-то грациозное, взрослое, а он — слона. Что-то огромное и неповоротливое и доброе… как.. как… душа? Не так ли и мы порой рисуем Любовь? Все рисуют её… подражая «взрослым», подражая книгам, фильмам, или чудовищу — морали. А кто осмелится нарисовать что-то иное — «слона» — над ним смеются и нравственно распинают.

Беда в том, что этого никто не понял из детей. Да и из взрослых. Потом, когда Томми вырос, он стал рисовать уже маленьких зверьков, механических. Этого тоже не понимали (в том числе, видимо, и создатели экранизации, с Кирой Найтли, там где зверьки — большие), даже его возлюбленные: не видели и тут — символ души, её ранимости. Ну и концовка романа. Рогожина в романе нет. Рогожин  — это сама жизнь с ножом. А по сути — мораль: она вечно с ножом — тот ещё маньячина. В конце романа Мышкин отправился в Швейцарию, в клинику. А куда отправился Томми? Тсс..

Завершить рецензию хотелось бы на главном символе романа: любви. Мы же понимаем, что любовь — это главная антиутопия? Страшная и прекрасная. И бесконечно повезло тем, кто оказался на берегу избранных, кто счастлив в любви, у кого чудесный брак и т.д. Но мы то понимаем.. что в любви всегда будут обречённые — те, кто в заведении «Хейлшем». Кто стал невольным и смиренным донором. Его надежды, сердце, судьба, спокойные ночи, счастье — всё отдано любви, и сама жизнь, потихоньку изымает из тебя, то надежду, то сердце… кто из нас, «хейлшемцев», переживёт 2-ю выемку? Или доживёт до третей, или четвёртой, как Томми?

А мораль… и религия, общество, делают вид, что ничего такого не происходит, они не замечают, как миллионы людей по всей земле стали вторым сортом — «клонами» и донорами, просто потому, что им не повезло и они стали — «третьими», в любви, не нужными, лишними, и потому своей кровью и душой, счастьем, они обеспечивают рай «избранных». И это вечный и несмываемый грех морали, религии и общества «гуманного». Наверно, в этом и главный, тайный, лунный смысл романа и его экзистенциальный ужас. Это в романах Оруэлла или Сартра, человек мог очаровательно бунтовать против абсурда и тоталитаризма, но что… если, сами основы жизни, а значит милосердной религии, морали, прогресса.. не важно — тоталитарны? Бунтовать — бесполезно. Единственно возможный бунт, это даже не смирение, а — любовь, возможность ценить то, что уходит от нас, ценить так.. как другие, «избранные» и сытые любовью и жизнью, никогда не смогут оценить.

В конце романа меня посетила интересная мысль, когда Кэти и Томми, пришли (выследили) домой к таинственной Мадам, за Ответами, и там встретили свою воспитательницу на инвалидной коляске. Мне кажется.. есть вполне очевидная связь, между тем, почему Кэт, ещё не столкнулась с выемками, и тем.. почему воспитательница — в инвалидном кресле: быть может воспитательница и могла бы использовать её как донора — но не стала, в ущерб себе. И это — подлинное милосердие и Новая мораль, а не эта ущербная, которая как лакей в концлагере, готова прислуживать любому деспоту и злу, лишь бы быть сытой и «большинство было счастливо и сыто». Догадалась ли Кэти об этом? Догадались ли об этом читатели?

Смуглый ангел.. наша трагедия в том, что ты точно знаешь, что и ты тоже — донор. Ты знаешь, что такое «выемка» (ох, мораль в романе чудесные слова нашла, чтобы загримировать ад. Даже гибель доноров она назвала — завершение). Мы ведь доноры с тобой… и сны наши  — доноры, и письма, молчание писем. Словно мы уже прошли 4-ю выемку и лежим вместе, без сознания, а руки и сны наши — тихо соприкасаются. Мы уже почти стали травкой. В нашем молчании — волнение травки и шелест осенней листвы в синеве. Боже мой, как страшно наше молчание! От него можно сойти с ума.. Не отпускай меня… любимая. Без тебя я умру. Уже почти стал травой и шелестом листвы. Даже мои стихи уже шелестят как осенняя, чеширская листва, то грустной улыбкой, то вечной любовью. Ты — моя душа, душа души моей. Если Эти изверги тебя изымут.. я умру в тот же миг.

Понял две вещи. Первое, что Исигуро всё таки не мой автор. Уже вторая его книга, но совсем не цепляет меня его изысканное словоблудие. Второе, что эта книга словно не дописана. Затронуто сразу несколько страшных тем, описано человеческое равнодушие и неравнодушие, рассказана история одной жизни,НО... Открыто никак не обсуждаются античеловеческие поступки, равнодушие и неравнодушие обильно выпачканы в грязи и дерьме и словно перепутаны, а историю жизни даже до конца не обязательно рассказывать, всё правильно, так и надо со своим читателем. А ведь мог вместо словоблудие развить тему, поставив вопрос ребром: Человек ли клон? Человек ли человек, если откроет спокойно фабрики для выращивания и временного "складирования и хранения" органов? Или, если гуманно обращаться с "такими" детьми и дать им немного времени, то всё будет не так печально? Короче, книга своей смиренностью и размеренным , уютным повествованием привела меня тихий ужас. А больше всего страшит то, что так может произойти в реальной жизни. На что готовы люди, чтобы их родные вылечились от страшной болезни? А тут надо всего то какой-то орган пересадить и всё. Конечно же, надо спасти близкого человека, ведь где-то есть этот орган. Ну и пусть в живом человеке, ведь он был рождён для этого. Любой ведь согласится. А будешь ли ты согласен? Думаю, да!

То, что я встречаю на пути в своих разъездах, и теперь иногда напоминает мне Хейлшем. Скажем, поле, над которым стоит туман. Или, съезжая с холма, вижу вдалеке угол большого здания. Или даже просто взгляд падает на тополиную рощицу на взгорье - и думаю: "Неужели здесь? Нашла! Ведь правда же - Хейлшем!" Потом соображаю - нет, ошибка, невозможно - еду дальше...

Разочарована. Когда приступала к чтению, никаких особых надежд не питала, но и подвоха не ожидала - с автором уже была знакома. Почему-то считала этот роман вершиной творчества автора /это мои личные умозаключения, ноги которых неизвестно откуда растут/, но Остаток дня произвел на меня куда лучшее впечатление.

Роман ведется от имени девушки Кэтти, которая работает помощницей в донорских центрах. Она рассказывает о детских годах, проведенных в воспитательном учреждении Хейлшем. Рассказывает о его порядках, о друзьях, о наставниках, позже - о жизни после Хейлшема и до статуса "помощницы", и наконец о настоящем времени, когда она помогает людям /а они безусловно люди!/ восстанавливаться после непрекращающихся "выемок" до самого "завершения" /см.смерти/.

У романа очень славная /и страшная/ идея о выращивании клонов для донорских целей, и вполне ясно, какой вопрос автор ставит перед читателем - есть ли такая уж разница между человеком и клоном? Важнее ли научный прогресс простой человечности? Имеет ли право создатель так поступать с собственным созданием?
Но реализация этой идеи мне не понравилась совершенно. Я не подружилась с текстом с самого начала, когда никак не могла уловить нить происходящего на страницах. Позже, когда все прояснилось, лучше не стало. Потому что о важном Кадзуо Исигуро будет говорить лишь в самом финале, а ведь до него еще надо добраться, правда? Практически весь роман я продиралась через подростковые заросли вроде дружбы /которая не похожа на дружбу/, бесконечные обиды, недомолвки и разговоры о сексе. Для чего это все - мне тоже ясно. Как еще показать, что клоны - такие же люди и испытывают такие же чувства? Но показано все это так скучно, так блекло, скупо. К Рут и Томми я не испытывала никаких чувств, просто потому что не за что было зацепиться. Разумеется, надрыва в финале не вышло.

И как же насчет борьбы? Почему у героев совершенно никакой воли к жизни? Почему нет НИ ОДНОГО персонажа, который хоть что-то сделал? Я сейчас не про вялые попытки пропихнуть рисунки в качестве платы за короткую отсрочку. А про реальную борьбу за жизнь! Почему хоть кто-нибудь не попытался /пусть и неудачно/ вырваться из этого загона для овечек? Нет, в романе будет просто конвейер, по которому герои движутся из пункта А /Хейлшем/ в пункт В /выемки/. Наблюдать за этим было так же увлекательно, как за веткой плывущей по течению.

Фантастику Исигуро больше читать не хочется. Обращу внимание на другие работы.

ЖИЗНЬ РАДИ ЖИЗНИ
Кадзуо Исигуро британский писатель японского происхождения. Получил Нобелевскую премию по литературе в 2017г. Считается современным классиком. Его роман "Не отпускай меня" включен в список ста лучших английских романов всех времён. Именно с него мне посоветовали начать знакомство с автором.
И правда, роман достойный. Слог у автора лёгкий, читается на одном дыхании. Вот только остается на душе печальный осадок. Горькое послевкусие. Потому что тоска раздирает. Потому что герои обречены. Потому что у них нет души, а у меня есть.
Идеальный мир - мир в котором нет неизлечимых болезней. Что для этого нужно?! Делать копии с людей. Чтобы в случае необходимости, просто пересадить ему новый орган. Цена вопроса - Жизнь донора.
Если вы собираетесь читать этот роман, не ждите динамичного сюжета. Его, как такового, тут нет. Это просто воспоминания девушки, о годах обучения в закрытой школе. В школе для людей-доноров. Кто они? Они и сами не знают. Знают лишь то, что их специально для этого создали, знают, что их ждёт, знают, что "завершат" молодыми, знают, что у них не будет возможности прожить жизнь, как у "оригинала"..
После прочтения, закрадывается такая мысль, что в далёком-далеком будущем, это все произойдет. Людей начнут клонировать.

Ну, что сказать. Во второй раз еще скучнее, чем в первый: вау-эффекта от постепенного понимания происходящего уже, разумеется, нет, я заранее знаю, о ком книга. А что остается? Въедливое ковыряние в жестах и поступках ограниченной группы людей и вопросы без ответов.

Меня все-таки ужасно раздражает, что главная героиня роботоподобна и подвергает анализу абсолютно все, в том числе собственные эмоции. Само по себе детальное описание любого действия, может, было бы интересно, если бы книга не была написана от первого лица. Когда главная героиня постоянно поясняет мотивацию каждого своего мелкого жеста, вроде «Я мельком коснулась его локтя, чтобы дать понять, что поддерживаю его, я бросила быстрый взгляд на нее, чтобы обозначить свое несогласие», создается впечатление, что этот человек вообще не способен на какую-то импульсивность и каждый шаг делает расчетливо. Может, в этом на самом деле заключается художественный прием, и те, о ком книга, как раз такими и должны быть, но мне это кажется странным.

И немного спойлеров

Дальше...

Еще после первого прочтения я недоумевала, как доноры выживают после первых выемок. Я так поняла, у них внутренние органы забирают, а у людей они, в основном, в единственном экземпляре, и все критически важны для выживания. Сейчас хочется добавить, что все эти операции, восстановление, существование после того, как тебе кусок тела отрезали, должно сильно сказываться на состоянии оставшихся органов. Иными словами, качество донорского материала снижается после первой выемки. Тем более непонятно, зачем эта свистопляска в одиночными выемками и последующим медсопровождением донора, если можно просто в первый же раз изъять все полезное и умертвить оставшееся. Отношение к донором примерно как к выращенным на ферме пушным зверям, так что жалостью тоже вопрос не объясняется (тем более, что одна операция вместо череды мучительных выемок была бы, пожалуй, гуманнее).

И еще – а почему, собственно, опекуны боятся доноров? Я понимаю, почему возникает страх перед неизведанным у людей, которые никогда их не видели, но у опекунов-то, наоборот, все предрассудки должны быстро испариться, так как доноры точно скопированы с обычных людей и ничем не отличаются от них. Но нет, под конец обнаруживается, что все опекуны работают через силу, преодолевая какой-то непонятный страх.

В общем, замысел интересный, но, на мой взгляд, исполнение не особо удачное.

Вот уже вторая прочитанная мною книга Кадзуо Исигуро и уже вторая книга о служении. Чисто японская идея - абсолютное служение. Как-то так получается, что и "Остаток дня" и "Не отпускай меня", несмотря на абсолютно разные антуражи, непересекающихся героев, даже время и то разное, сходятся в общей атмосфере, интонации, если угодно. И теме.

В "Остатке дня" дворецкий Стивенс посвятил свою жизнь служению господину, буквально. Он отказался от личной жизни, от друзей, от путешествий, от любви в конце концов. В этой книге Кэт была рождена для служения изначально. Рождена, рождена, как-то странно писать это слово в отношении Кэт, но пусть будет рождена, ведь она ходит, она ест, она спит, она читает, она дружит, она любит, она человек. И тем не менее находятся такие, что считают ее человеком, но не совсем, и хорошо, если это литр уважения на капельку отвращения, это, правда, хорошо, ведь есть и такие, у которых на литр отвращения уважения не находится вовсе. Да черт побери, с моей ксенофобией, я бы тоже была из последних. А вы бы нет? Разрешили бы своей дочери выйти замуж за негра?

Эта книга из тех, сюжет которых невозможно описать, не наспойлерив, причем злостно. Вот молодая Кэт - живет в какой-то странной школе, у нее есть лучший друг Томми и лучшая подруга Рут, они все подростки, эмоционально неустойчивые, кто-то получше характером, кто-то похуже, но в целом ведут себя как и должны, как самые настоящие подростки, спорят с учителями, некоторые пытаются сломать "систему", некоторые вполне "системой" довольны. А некоторые чуют подвох. Что-то не так с этими взглядами, которые на них бросает мисс Люси. Что-то подозрительное есть в Мадам, которая приезжает отбирать детское творчество на выставку. Что-то непонятное в самом воздухе носится. Мы не такие как все? "И где-то тем не менее это копится. Копится, потому что наступает такой момент, как у нас, оказывается, что часть тебя этого ждала. <...> И ты ждешь, пусть даже и не вполне это понимаешь, ждешь момента, когда тебе станет ясно, что ты действительно отличаешься от них, что там, снаружи, есть люди, которые как Мадам, не питают к тебе ненависти и не желают тебе зла, но тем не менее содрогаются при самой мысли о тебе". А вот взрослая Кэт - похоже, работает медсестрой? Но почему у нее такие усталые нотки в голосе? Почему от ее реплик хочется плакать и выть на луну? Почему кому-то нужно доказывать, что вы действительно любите друг друга? Что случилось с веселым Томми? Отчего умерла Рут?

Интонация. О, эта интонация "облетающей вишни". Исигуро своими книгами уже второй раз навевает меланхоличную дымку, заставляет погружаться с головой в медленные лиричные речитативы, превращая камерную историю о Школе-интернате и трех подростках во что-то страшное и жуткое, в историю об обществе, от которого наш собственный мир не так и далек. Мы смотрим на этот мир глазами Кэт, и это больно. Это больно, оттого что происходило в Школе, больно, оттого что происходит сейчас, и еще больнее, оттого что мы точно знаем, чем все закончится и даже как скоро все закончится, и практически желаем этого вместе с Кэт. Потому что внутри не осталось ничего. А кто-то подбросит: "А было ли что у нее внутри?"

Очень современная книга: проскакивающий, не загружающий сознание язык без сложностей и хитросплетений, но при этом он и без штампов или царапающей мозг безграмотности. Динамичный, но очень нагруженный психологическими тонкостями сюжет. Книга поднимает бездну вопросов этико-морального свойства, бередит много эмоций, но, в отличии от порой явно спекулятивно-слезных книг не не погружает в сопливый транс. Очень, очень качественная продаваемая литература.

Однако, стоит сказать, что для настоящей пронимающей и ужасающей аниутопии как, скажем, "1984" или "451 по Фаренгейту" ( о них впервую очередь думаешь читая "Не отпускай меня") этой книге не хватает прорисовки мира: детальность придает будущему реалистичность, а тонкое видение симпотомв позволило Оруэллу и Брэдбери отчасти просчитать наступившее будущее. Исигуро не вытянул, а может и не захотел создать такого полотна, которое бы могло поглотить реальность или заставить шагнуть себя: его слушаешь как хорошего сказочника, но ни на минуту не веришь в то, что его история могла бы быть и уж тем более - что она когда-нибудь будет.

И тем не менее, вопросы, им поднятые, позволяют устроить хороший такой "спор на кухне" - пылкий, веский, даже отчаянный, но, как все крикливое - не затрагивающий души, в отличии от бессмертных классиков.

Ничто не ново под луною: Что есть, то было, будет ввек. И прежде кровь лилась рекою, И прежде плакал человек, И прежде был он жертвой рока, Надежды, слабости, порока… Н. Карамзин

Вероятно, не ошибусь, если отмечу, что «Never let me go» – одна из лучших книг, прочитанных в этом году. Она не отпускала меня в процессе поглощения текста, не отпускает и теперь, хотя более недели минуло с тех пор, как была перевёрнута последняя страница. Вначале история кажется совершенно безыскусной, но невидимое, едва уловимое электричество, витает между строк, исподволь воздействуя на повествовательную атмосферу, поглощает внимание, не позволяя оторваться. Безмерно рада тому обстоятельству, что ранее не была знакома с творчеством Исигуро: не слушала сарафанных радиоблогов, не читала критических статей и рецензий. События, затаившиеся под обложкой, оказались для меня полной неожиданностью. По мере чтения, любопытство моё нарастало: «Так чем же дело кончится?»

Интуитивно-бессознательное, напоминающее внутренний голос, убеждает меня том, что процессы, описываемые автором – в большей степени вопрос времени, нежели технологий. Невзирая на глубоко этические, нравственные, религиозные нормы, которые обязательно стоит учитывать, ни замедлить, ни тем более остановить научный прогресс, им не подвластно, в отличие от ощутимого давления фармакологических корпораций. Всё-таки существуют определённые сферы, в которые человеку соваться не стоит. Создание копий людей – как раз одна из них. Не хочется затевать никакого серьезного разговора (вряд ли сумею быть более убедительной, нежели Кадзуо Исигуро), дабы не жалеть потом, что не смогла его толком закончить, потому что из всего написанного в этой рецензии, многое, пожалуй, чуть-чуть отдаёт легковесностью.

Определяющей (идейной) вехой повествования для меня стал диалог, который в полной мере демонстрирует авторские размышления, адресованные читателю:

– У вас, я понимаю, – сказала мисс Эмили, – может создаться впечатление, что вы были только пешками в игре. Да, такая мысль может прийти в голову. Но согласитесь: вы – пешки, которым повезло. Был определённый климат, теперь его нет. В этом мире такое иногда происходит, ничего не поделаешь. Мнения, чувства людей движутся то в одну сторону, то в другую. Так случилось, что вы росли в определённый момент этого процесса.

– Вы говорите, что это одна из тенденций, которые приходят и уходят, - сказала я. – Наверное, это так. Но для нас это вся наша жизнь.

– Да, вы правы. Но не забывайте: вам было лучше, чем многим до вас. И кто знает, что ожидает тех, кто придёт после вас.

Все мы – пешки в чьё-то игре, и, если мы пока не ощутили и не поняли этого, – это ровным счётом ничего не значит. Можно сколь угодно долго бить себя в грудь и уверять, что каждый из нас – полнокровный властитель мира и собственной жизни, но увы… Это всего лишь очередная из иллюзий. Хотя, как показали современные исследования, для мозга нет никакой разницы в переживаемых эмоциях, происходит ли событие, их обусловившее, в реальной жизни или только в нашем воображении. Многие с нетерпением ждали этой весны, строили планы, смели на что-то надеяться, но COVID_19, какой-то маленький вирус, которого «никто не видит» (особенно "батька бульбашей"), изменил нашу реальность до неузнаваемости.

Я видела стремительно возникающий новый мир. Да, более технологичный, да, более эффективный. Новые способы лечения старых болезней. Очень хорошо. Но мир при этом жесткий, безжалостный. И я видела девочку с зажмуренными глазами, прижимавшую к груди старый мир, более добрый, о котором она знала в глубине сердца, что он не может остаться, и она держала его, держала и просила не отпускать её

Никто не застрахован от потерь. Пережить утрату старого мира рано или поздно предстоит всем, а если повезет, то и увидеть «стремительно возникающий новый». Очевидные и неумолимые законы диалектики, не более того. Жизнь становится всё более человеко-ориентированной, и в то же время, едва ли более социально-этической, лишенной патогенной среды. (Некоторые люди, рождённые в СССР, до сих пор не могут отыскать себе применение в настоящем: всё не то, все не те… О чём же они ностальгируют (с маниакальной настойчивостью обреченных «лишних людей»): о живом человеческом общении, не ограничивающимся социальными сетями; о мечтах, не зацикленных на предметах материального мира (типа последней модели Айфона или силиконовых имплантов); о попранных нравственных идеалах; о свободе, равенстве, братстве… Как знать, как знать…) Зачем эта неизбывная, рептилоидная, испепеляющая и разъедающая душу тоска о том, чего не было и не бывает: например, об «идеальном государстве» в «городе Солнца». О, если бы знать!

Безусловно, произведение Кадзуо Исигуро попадает в мой «рекомендосьон». Мы тоже не лыком шиты, держим нос по ветру, шагаем в ногу со временем, или хотя бы создаём видимость. Реалии современной действительности диктуют свои правила существования: «казаться», бесспорно, превалирует над «быть». Принимать/ не принимать, следовать/не следовать им – личное дело и выбор каждого из нас. Главное, чтобы выбор всё-таки был.

Издание Билингвы – уникальная возможность и замечательное подспорье для изучения иностранных языков, однако размер шрифта мог бы быть и побольше, да и качество бумаги оставляет желать лучшего.

Р.S: Книга Кадзуо долго не отпускала меня… У неврастеников подобные явления встречаются довольно часто:) Со следами первобытной тоски на челе подалась я в сторону «бумажных закромов Родины». Окинув книжные полки томящимся взором (в поисках очередной жертвы), ни на что особо не надеясь, помимо неистребимых «авось да небось», неожиданно всхрапнула и «забыла свои глаза» на яркой обложке «Почти два килограмма слов (сборник)» Алексей Поляринов "Ну-ка, ну-ка… полюбопытствуем, а вдруг"? И что вы думаете: одна из глав посвящена творчеству букеровского лауреата. Бинго! Для «Афони обыкновенного», коим я, несомненно, являюсь, Алексей Поляринов – идеальный гид в мире/море современной иностранной литературы.

Ничтоже сумняшеся, спешу поделиться с вами мыслями умного человека:) Алексей отмечает «приём, который является важной частью его (Исигуро) творческого метода, – склонность героев к самообману, их нежелание видеть очевидное; читатель в книгах Исигуро всегда (или чаще всего) знает и замечает гораздо больше, чем протагонист. И это знание наполняет текст напряжением и какой-то русской тоской – когда ты знаешь, что именно не так, но ничего не можешь изменить и просто наблюдаешь за тем, как главные герои совершают нелогичные поступки». Так же Поляринов видит ещё один «фирменный метод Исигуро: его романы похожи на притчи, но в них нет назидания, наоборот – автор всегда намеренно оставляет пустоту в том месте, где должен лежать ответ; свою задачу он видит в том, чтобы формулировать правильные вопросы».

Вопрос знатокам и поклонникам творчества Кадзуо Исигуро: согласны ли вы с наблюдениями Поляринова?

А на десерт вам, дорогие мои, ещё один довольно интересный факт от Алексея: «замысел «Не отпуская меня» возник у него (Исигуро) ещё в 90-е: он хотел написать книгу, в которой молодые люди пытаются смириться с тем, что скоро умрут. Проблема была в том, что он никак не мог придумать сюжет, оправдывающий скорую смерть персонажей. На помощь ему пришёл его друг, молодой английский писатель Алекс Гарленд, автор романа Пляж» и сценариев к фильмам Дэнни Бойла «28 дней спустя» и «Пекло». Именно Гарленд рассказал Исигуро о комиксах Алана Мура И Фрэнка Миллера».

Р.Р.S: Мария Домбровская заметила: „Три вещи дарованы нам, чтобы смягчить горечь жизни: смех, сон и надежда.“ А ведь нам с вами повезло гораздо больше, не правда ли? Мы с уверенностью можем добавить в этот перечень литературу, кино, музыку, искусство, путешествия… Что же помогает смягчить горечь жизни именно вам? Может быть, любовь к ближнему или помощь бездомным животным… Пишите, обсудим (в этом месте я хитро подмигиваю:)

Осторожно - СПОЙЛЕР! Вот уже почти две недели, как я закончила эту книгу, но ощущение жути нисколько не оставляет меня. Из всех антиутопий, которые я прочла в своей жизни, эта оказалась безусловно самой страшной. Невыносимо страшной. Нет, в этом мире люди не живут в домах со стеклянными стенами и не получают розовых билетиков на секс, как у Замятина. Их не делят на касты и не воспитывают в них ненависть к прекрасному, как у Хаксли. За ними не следят денно и нощно и не пытают в подвалах Министерства правды, как у Оруэлла. Ничего такого ужасного, как можно! Их просто-напросто выращивают в пользовательных целях, как мы разводим скот для получения мяса, молока и шерсти. Правда, животным в нашем мире повезло больше - их всё же убивают быстро и по возможности безболезненно, а не отрезают от них по кусочку по мере надобности... Неудивительно и даже понятно, что эту книгу написал японец: именно в японской культурной традиции человеческая жизнь никогда не считалась чем-то особо ценным, что прекрасно доказывается всего тремя широко известными примерами: обычаем в древности отвозить стариков умирать на священную гору, древней же традицией харакири, а в наше время - самым высоким в мире числом самоубийств. Удивительно другое: ведь этот самый японец, автор романа, как сообщает биографическая статья, рос и учился в Англии, был социальным работником, стал магистром искусств, он выпускник литературного семинара... И для чего было всё это, если ничто из европейской гуманистической традиции, похоже, не заменило в сознании автора свойственного его народу покорно-фаталистического (приправленного сознанием своего долга и назначения, как в этом романе) отношения к "назначенной смерти"? Ведь можно же было сделать всё не столь бесчеловечным, всего лишь чуть изменив сюжет. Если описываемое общество достигло таких высот в генной инженерии - что мешало изменить немного генетический код и лишить эти создания возможности мыслить разумно? Тогда не потребовалось бы ни строить такие интернаты, ни развивать художественные способности учащихся... Хотя нет - ведь и у нас проводятся эксперименты по проигрыванию в коровниках класической музыки: говорят, от этого повышаются надои и якобы даже улучшается вкус мяса! Но автора не устроила, видимо, подобная идея: если героев сделать неполноценными умственно - как тогда расписывать оттенки их отношений и тонкие душевные переживания? Тонкие душевные переживания овцы, предназначенной на шашлык... У меня, к сожалению, не получится порассуждать о литературных достоинствах этой книги. Меня настолько ошарашил сам её замысел, что подобные рассуждения сильно напоминали бы мне оценку с художественной стороны абажуров и сумочек из человеческой кожи, которыми промышляли фашистские умельцы в концлагерях Второй мировой. Дочитав роман и просмотрев рецензии, я попросила прочитать его свою подругу, мнение которой бесконечно уважаю. Она прочла, но сказала, что рецензию писать не будет, так как единственное, что она могла бы написать - это слово "мерзость".