わ た し を 離 さ な い で

Честно говоря, я склонялась к мысли, что Крисси и Родни просто-напросто все выдумали.
Я не хочу сказать о Крисси и Родни ничего особенно плохого -это было бы несправедливо. Многое в них мне, в общем-то, нравилось. Но факт есть факт: их отношение к нам, новеньким, и особенно к Рут, бы-ло далеко не простым.
Крисси при своем высоком росте выглядела очень эффектно, когда стояла выпрямившись, но, кажется, не понимала этого и почти все время сутулилась, что-бы быть как все остальные. Часто поэтому она похо-дила скорее на ведьму, чем на кинозвезду, тем более что у нее была неприятная привычка тыкать в чело-века пальцем перед тем, как что-нибудь ему сказать. Она никогда не носила джинсов, только длинные юбки, и на ней были маленькие очки, как-то слишком вдавленные в лицо. Она была из тех старожилов, что по-настоящему радушно встретили нас летом, когда мы приехали, и поначалу я была очень ею увлечена и старалась прислушиваться к ее советам. Но про-шли недели, и я стала смотреть на нее более критиче-ски. Странноваты были ее постоянные упоминания о том, что мы из Хейлшема, словно этим можно было объяснить почти все, что мы говорим и делаем. И она то и дело нас что-то спрашивала о Хейлшеме обо всяких мелочах, как сейчас меня спрашивают мои доноры, - и хотя она задавала эти вопросы как бы ми моходом, чувствовалось: ее интерес не случаен, что-то за ним кроется.

Был еще вопрос - зачем нам это вообще. По край-ней мере одна крупная мысль за поисками оригинала стояла, и заключалась она в том, что, найдя его, ты сможешь заглянуть в свое будущее. Нет, никто всерьез не думал, что если ты скопирован, скажем, с железнодорожника, то в конце концов тоже пойдешь работать на железную дорогу. Не так примитивно. Но мы все, одни больше, другие меньше, верили, что, посмотрев на того, чьей копией ты являешься, ты сможешь получить какое-то понятие о своей глубинной сущности и, не исключено даже, о том, что тебя ждет впереди.

Собственно, смешного мы в этом видели не так уж много -был способ портить друг другу аппетит. Ты, к при-меру, расстегиваешься и вываливаешь в чью-то та такого рода вещи. ..

Томми эпизоды с «расстегиванием» удовольствия не доставляли, но время, когда его интересно бы-по дразнить, уже прошло, и никто эту шутку с ним Больше не связывал. Просто повод посмеяться, способ отбить у кого-то охоту обедать - и еще, думаю, кос-венное признание готовности к предстоящему. В этом го и состоит мысль, к которой я хочу вернуться. В тот период мы уже не уклонялись, как годом-двумя раньнее, от всего, что имело отношение к донорству, но думать об этом всерьез и обсуждать это мы тогда не хотели. Всяческие «расстегивания» — образец того, как мы управлялись с проблемой в тринадцать лет.

Что, собственно, в этой песне было такого? К сло-вам, надо сказать, я толком не прислушивалась просто дожидалась этого места: «Детка, детка, не от-пускай меня...» И мне представлялась женщина, ко-торой сказали, что у нее не может быть детей, — а она всю жизнь очень-очень хотела их иметь. Потом слу-чается какое-то чудо, у нее рождается ребенок, и она прижимает этого ребенка к себе, ходит с ним и поет: «Детка, детка, не отпускай меня...» Поет отчасти по-тому, что очень счастлива, но еще и потому, что очень боится чего-то, что может произойти, что дитя за-болеет или его отнимут у нее. Я и тогда понимала, что это неверное толкование, что оно противоречит другим словам песни. Но для меня это было не важ-но. Песня была о том, о чем я сказала, и я слушала ее одна снова и снова при первой возможности.

Теперь вам понятно, почему я окружила кассету такой тайной. Я даже повернула бумажку картинкой внутрь, так что Джуди и ее сигарету теперь можно было увидеть, только открыв пластмассовый футляр. Но кассета так много значила для меня вовсе не из-за сигареты и даже не из-за того, как Джуди Бридж уотер пела, - это типичная эстрада того времени, песни коктейль-баров, такие никому из нас в Хейлшеме не нравились. Кассета стала мне так дорога из-за одной определенной песни, которая идет под номером третьим: «Не отпускай меня».

Вещь медленная, ночная, американская, и одно место там Джуди повторяет несколько раз: «Не отпускай меня... О детка, детка... Не отпускай меня...» Мне было одиннадцать лет, и до тех пор я не часто слушала музыку, но эта песня меня проняла. Я всегда старалась держать кассету перемотанной на начало, чтобы можно было послушать при первом же удобном случае.

Снимок относился, вероятно, к концу пятидесятых или началу шестидесятых, и на нём был виден большой прямоугольный плавательный бассейн с беззаботно отдыхающей публикой: дети, родители — все плещутся и весело проводят время. Вокруг бассейна сплошь бетон, но люди поставили себе шезлонги и большие круглые тенты. Когда я впервые это увидела, я не сразу узнала то, что доноры сейчас называют Площадью, — место, где ставят машины все посетители центра. Бассейн, конечно, засыпан и забетонирован, но контур его остался, и у одного края — кстати, пример незавершённости, о которой я говорила, — они сохранили металлический остов вышки для прыжков. Только когда я взглянула на фотографию, мне стало понятно, что за остов и зачем он здесь, и с тех пор всякий раз, как я его вижу, мне невольно представляется ныряльщик, которого встретит не вода, а бетон.

Потерянный край. Край потерь. Так она назвала Норфолк, и с этого-то всё и началось. Потому что в Хейлшеме на четвёртом этаже был свой "край потерь" - место, где складывали забытые или потерянные вещи. Если ты что-нибудь потерял или нашёл, надо было идти на четвёртый этаж. Кто-то — не помню, кто именно, — сказал после того урока, что мисс Эмили потому назвала потерянным, что там в конце концов оказывается потерянное имущество со всей страны. Почему-то эта идея прижилась и вскоре в глазах почти всех моих сверстников превратилась в непреложный факт.
[...] Думаю, Рут была права. Норфолк стал для нас настоящим, большим утешением, которое, пожалуй, значило гораздо больше, чем мы представляли себе тогда, — потому-то мы и став постарше говорили на эту тему, пусть и в шутливом тоне. И не случайно годы спустя, когда мы с Томми нашли в Норфолке в приморском городке другой экземпляр потерянной мной кассеты, мы не подумали, что это забавно и только. Мы оба почувствовали глубоко внутри какой-то толчок, какое-то ожившее желание опять поверить в то, что раньше было дорого нашему сердцу.