Цитаты из книги Лабиринт

Теперь я, собственно, мог спокойно отправиться на прогулку. Но я чувствовал себя таким одиноким и потому предпочел подняться наверх и лечь спать.

Теперь он мог голодать сколько угодно и как угодно – и он голодал, – но ничто уже не могло его спасти, публика равнодушно проходила мимо. Попробуй растолкуй кому-нибудь, что такое искусство голодания! Кто этого не чувствует сам, тому не объяснишь.

...Да я и не предназначен для свободной жизни и не отдан ей во власть, ибо я знаю, что время моё отмерено, я не буду безгранично разгуливать здесь по земле, а когда я захочу и устану от жизни, меня в известном смысле как бы призовёт к себе некто, чьему зову я не буду в силах противиться...

Между тем Шмар опускается на колени. Руками и лицом – остальное у него еще сокрыто – он прижимается к камням. Там, где все мерзнет, Шмар пылает.

И даже если закон повелевает отвечать каждому, ещё вопрос, можно ли углядеть этого заслуживающего внимания каждого в ничтожном бродяжке. А может, они и не разобрали ни слова в том захлебывающемся тявке, с каким задавал он свои вопросы. Или, что также возможно, они вполне его поняли и, преодолевая себя, снизошли до ответа, а он, малыш, не привыкший к музыке, не смог отличить их ответ от шума.

Неизживаемая, неискоренимая детскость — вот присущая нам черта, которая губит иной раз и то лучшее, что в нас есть, разумную, сметливую деловитость; и как же по-детски нелепы бываем мы в своих поступках: безрассудно расточительны, не к месту великодушны, легкомысленны — и все это капризной забавы ради.

Не единожды я приходил в отчаяние от измождения и, желая все бросить, кидался в рыданиях и проклятьях навзничь, а потом с трудом выбирался наружу, оставляя позади себя недоделанный недострой.

... завершатся следования традиции, все станет ясно и закон будет принадлежать только народу, а аристократия исчезнет. Это говорится не с ненавистью к аристократии, отнюдь нет, и ни с чьей стороны ее нет. Скорее, ненавидим мы самих себя за то, что нам еще нельзя доверить закон...

Мы в восхищении от того, чем в себе самих не стали бы восхищаться.

И меня распирает желание распрощаться со всем здесь снаружи, спуститься в мой лабиринт и никогда больше не возвращаться сюда

всё нелепое стало казаться мне куда более вероятным в этом нелепом мире, чем всё разумное

Нерушимая крепость молчания — вот мы кто.

Может, в том-то и состоит народная мудрость, чтобы возвеличивать то, что благодаря этому невозможно утратить?

такой народец, как наш, может быть предан только пронырливому своему лукавству да пустой своей болтовне где ни попадя, никакой другой преданности он не ведает

Потому-то не придумано лучшего, чем принимать все как есть и, не искушая себя лишним шагом, даже если тебя куда-то вроде как сдуло, не обинуясь глядеть на всех тяжким звериным глазом, давить собственноручно всякую остатнюю тень жизни, то есть самому множить посильно последний загробный покой, чтобы ничего-ничего, кроме него, не осталось.

<...> музыковедение пользуется большим респектом, чем естествознание, хотя и не в состоянии также глубоко проникнуть в толщу народа.

От таких расчетов кругом идет голова, и только восторг от собственной расчетливости понуждает их продолжать

Никто ведь не мог оставаться при голодаре денно и нощно, так что никто и не мог опытом своим поручиться, что голодание происходит по правилам и непрерывно; только сам голодарь мог о том знать

Свобода, возможная в наши дни, растение чахлое

Как далеко мы можем продвинутся, стоит нам только полностью отказаться от от самих себя