Цитаты из книги Лабиринт

Настоящий страх - это страх перед причиной явления

Великий писатель потому и велик, что универсален, и всегда найдется что-то чем он близок именно тебе

– Потому что я вынужден голодать, я не могу по-другому. – Почему это ты не можешь по-другому? – Потому что я не мог найти еды, которая была бы мне по вкусу. Если бы я нашел ее, поверь мне, я бы не стал привлекать к себе никакого внимания, а ел бы в свое удовольствие, как ты и все остальные люди.

Однажды одному из смотрителей цирка попалась на глаза клетка у загонов со зверями и он спросил у подчиненных, почему здесь стоит без дела эта довольно приличная клетка с гнилой соломой внутри; никто не мог на это ответить, пока вдруг кто-то не увидел дощечку с цифрами и не вспомнил о голодающем артисте. Шестами начали ворошить солому и нашли в ней артиста.

Но когда все вымечтанное сбывается, то начинает казаться, что имели место и несбыточные обещания.

Настоящий страх - это страх перед причиной явления, и от этого страха никуда не деться.

Таких трудностей не ожидал сельский житель; ведь Закон должен быть в любой момент доступен каждому, думает он, но, вглядевшись пристальнее в стражника в меховой шубе с его длинным острым носом, с длинной редкой бородкой, как у татарина, он решает, что лучше уж подождать до тех пор, пока не получит разрешение на вход.

И пусть не проясняется при сем лик истины -- до этого не дойдет никогда, -- но и заблуждение уже не будет чувствовать себя так уютно и самодовольно. Дело в том, что любые нелепости нашей жизни легко можно обосновать, и чем нелепее нелепости, тем обосновать их легче. Не до конца, разумеется, -- в том-то и чертовщина, -- но в достаточной степени, чтобы снять всякие каверзные вопросы..."

...кроме того, может быть, оно и лучше-быть поближе к большому движению, которое ведь всегда занято самим собой, чем прибывать в уединении, где на тебя скорее наткнется какой-нибудь неторопливый и праздный проныра.

Пусть нельзя здесь уже ничего исправить, но усугублять печаль по этому поводу тоже не нужно.

Все чаще и чаще озирая в последнее время свою жизнь, я ищу ту решающую, ту во всем виноватую ошибку, которую, может быть, некогда совершил, — и не могу отыскать ее. А ведь я, наверное, ее совершил, ибо, если б не так, если б, безошибочным путем идя всю свою жизнь, я все же не достиг того, что хотел, то это было бы верное доказательство, что хотел я невозможного, а уж отсюда следует торжество полной безнадежности.

Насколько тебя хватит — вот вопрос самой моей жизни, стоящей над всеми отдельными вопросами: этот вопрос обращен лишь ко мне и никому, помимо меня, не в тягость.

Ради вас, переходы мои и площадки, ради нужд твоих, главная площадь, прежде всего я и вернулся, рискнув наконец жизнью после того, как долгое время по глупости своей дрожал и откладывал возвращение.

- И люди там никогда не спят? - А почему не спят? - Они не устают! - Потому что дураки. - Разве дураки устают? - А с чего дуракам уставать?

Дети плохо понимали отца, для этого они еще слишком мало были подготовлены как школой, так и жизнью – что значило для них голодание?

Везде и всюду, словно по тайному сговору, распространилось вдруг отвращение к искусству голодания.

Такое выворачивание правды наизнанку, хотя оно давно уже было знакомо голодарю, каждый раз снова выводило его из себя. То, что было следствием преждевременного окончания голодовки, выдавали за его причину! Бороться против подобной, против всеобщей неспособности понять его было невозможно.

публика расходилась, и никто не имел причин чувствовать себя неудовлетворенным, никто – только сам голодарь, всегда только он.

Но это была чистейшая формальность, придуманная для успокоения масс, ибо посвященные знали,

И не надо больше прислушиваться, вскакивай, радуясь перелому в жизни, пей тишину, льющуюся из всех родников.