Леонард Коэн: Жизнь

Читателям, привыкшим к материалам о кинозвёздах и о реабилитационном центре Бетти Форд, пришлось узнать о том, как непопулярный в Америке канадский певец после «кратких периодов депрессии» приходит в себя в «центре медитации и ручного труда» у Роси. Леонард объяснял: «Когда я приезжаю туда, я как будто счищаю с себя ржавчину… В остальное время я живу один. Никто не может жить со мной. У меня почти нет личной жизни». Последнее заявление настолько расходилось с концепцией журнала People, что они отправили репортёров к его бывшей партнёрше. В своём интервью Сюзанна рассказывала: «Я верила в него. Раньше он вёл людей в правильном направлении, к мягкосердечию. Но потом я стала очень одинока — поэзия просто-напросто не подтверждалась фактами».

«И у меня в голове действительно была эта мысль, — рассказывал он. — «Где, где сегодня моя цыганка-жена?» С одной стороны, это песня о… жене, ушедшей из дома, но с другой стороны, это просто песня о том, как мужчины и женщины теряют друг друга». Правда, кажется слегка несправедливым, что мужчина, который сам себя называл в песне «каким-то мальчиком-цыганом» и у которого явно не было недостатка в женском обществе, с такой апокалиптической суровостью поёт о суде, ожидающем любого, кто встанет меж мужем и женой.

«На этом альбоме, — говорит Стивен Машэт, — два алкоголика ведут себя так же, как все люди, они сделали альбом о том, как кадрить девушек и забираться к ним в постель. Это самый честный альбом, когда-либо записанный Леонардом Коэном». Стивену Машэту удалось переманить на свою сторону продакт-менеджера Warner Bros., и так он «заключил сделку для [своего] отца». Стивен не скрывал, что сделал всё это не ради Леонарда, которого не любил, — хотя он мог получить своеобразное удовольствие от всей этой истории, зная,
что Леонард «не хотел, чтобы этот альбом увидел свет». В своей книге Gods, Gangsters and Honor («Боги, гангстеры и честь») Стивен Машэт сообщает, что Леонард сказал ему: «Этот альбом — мусор. Это мастурбация твоего отца. Я люблю Марти, он мой брат. Но я больше никогда в жизни не хочу видеть этого Спектора. Он — худший человек, которого я когда-либо встречал».

В интервью «Нью-Йорк Таймс» Леонард сказал, что в новом альбоме ему не нравится ничего. «Местами в музыке есть настоящая мощь, но в целом она, мне кажется, слишком громкая, слишком агрессивная. Эти аранжировки мне мешают. У меня не получилось передать смысл песен», а среди них были некоторые из лучших песен Леонарда о любви — отчаянной, удушающей, истинной, безбожной, нежной, но чаще убийственной. Впрочем, что бы он ни думал о Death of a Ladies’ Man, трудно отрицать, что Спектору удалось поймать ощущение погибели, которое сам Леонард испытывал в то время. Леонард действительно был потерянным и обессиленным, он действительно остался ни с чем. Сюзанна от него ушла. Мать тоже собиралась его покинуть.

В интервью журналу Billboard в 1998 году Леонард рассказал, что в последнее время «выложил много оригинального материала на этот финский сайт». Он объяснял: «Я не знаю, какие у этого будут последствия. Я говорю как писатель, чьи дни клонятся к концу: большая часть написанного мной опубликована, я получил свои авторские отчисления, я смог на это прожить и, возможно, даже обеспечить себе достойную старость. На этом этапе игры я с радостью буду публиковать всё в интернете». В «Коламбии» не разделяли его чувства. Когда он поместил адрес сайта Leonard Cohen Files в буклет диска More Best Of рядом с другими ссылками, его велели убрать, ссылаясь на «разрешения» и «соблюдение условий договора». Но Леонард настоял на своём, и адрес остался на месте.

Леонард и Дилан однажды одновременно оказались в Париже, они встретились в кафе и показывали друг другу свои тексты. Дилан показал Леонарду свою новую песню «I and I». Леонард спросил, как долго он писал её, и Дилан ответил: «Пятнадцать минут». Леонард показал Дилану «Hallelujah». Песня произвела на Дилана впечатление, и он, в свою очередь, поинтересовался, сколько времени ушло на неё у Леонарда. «Пара лет», — ответил Леонард: он стеснялся сказать правду. Сломен, друг и поклонник как Леонарда, так и Дилана, рассуждает: «Я никак не могу определиться с тем, кто из них лучше пишет песни. Боб способен на ошеломляющий полёт воображения, к этому, по-моему, никто не смог приблизиться, слова приходят к нему буквально из ниоткуда — «Я набросал это в такси за пятнадцать минут», — и это поражает. Но думаю, что с точки зрения формальной, структурной чистоты Леонард пишет лучше».

Леонард не знал точно, когда он утратил контроль над альбомом, но он знал, что это так. «Это было не классно и расслабленно, но Леонард был очень собранным, он держался с достоинством и очень профессионально, — говорит Дэвид Кессель. — Потом он оказался в странной ситуации». Всё предприятие, как выразился Леонард, было похоже на пытку. Спектор, который не жалел сил, чтобы получить нужный звук, — так же, как Леонард, который постоянно всё переписывал, — часто заставлял его ждать до двух и трёх часов ночи, а то и до четырёх, когда Леонард уже был слишком измучен, чтобы петь. «Это был просто такой период, когда я был не на высоте и не мог противиться Филу и его сильному влиянию на альбом, а затем его захвату альбома», — говорит Леонард. Ранним утром, глядя, как Спектор увозит плёнки к себе домой, Леонард садился за руль и ехал в свой арендованный дом в чужом городе, к семье, бывшей на грани развала.

«Я не справлялся с семьёй, с работой и с жизнью, и это было очень, очень чёрное время, — рассказывал Леонард. — Я психовал, и [Спектор] совершенно точно психовал тоже». Если Леонард реагировал на проблемы «уходом в себя и впадением в меланхолию», то Спектор был склонен к «мегаломании и безумию, а также тяге к оружию, которую было невозможно выносить. Все были вооружены до зубов, все его друзья и телохранители, и все были пьяны или под кайфом — ты идёшь и поскальзываешься на пулях, ешь гамбургер и натыкаешься в нём на револьвер. Всюду валялись пистолеты. Фил был неуправляем». Однажды во время записи, в четыре часа утра, когда Леонарду наконец надо было петь, Спектор вышел из аппаратной с полупустой бутылкой Manischewitz в левой руке и пистолетом в правой. Он дружески обнял Леонарда за плечо, а затем ткнул ему в шею дулом пистолета. «Леонард, я тебя люблю», — сказал он, взводя курок. «Надеюсь, что так, Фил», — ответил Леонард.

На протяжении всего интервью вокруг Леонарда суетились люди из британского отделения Columbia (CBS). Они принесли ему золотой диск Songs of Love and Hate в ознаменование коммерческого успеха этого альбома в Великобритании, а он положил его на пол, совершенно не заботясь о его сохранности. К концу интервью золотой диск был покрыт мусором, среди которого была перевёрнутая чашка из-под кофе. «Я заметил, что перестал писать, — сказал Леонард, прикуривая новую турецкую сигарету от предыдущей. — Я чувствую, что больше не учусь. Я начал чувствовать, что только порчу некоторые песни. Так что мне нужно заняться чем-нибудь другим».

Он сидел в отеле «Челси» — идеальная декорация для его невесёлого, одинокого мальчишника; тамошняя тусовка рассыпалась на части и скисла подобно настроению Леонарда.
«Там были враждующие группировки, много наркотиков, много стресса, много опасных ситуаций, однажды случилась перестрелка, — рассказывает поэтесса и феминистка Либерти, бывшая модель, которая жила в «Челси» и одно время была любовницей Леонарда. — В моём номере были высокие потолки, камин и балкон с решёткой из кованого железа, но мои соседи за стенкой толкали кокаин и занимались сутенёрством». Если Леонард вернулся в «Челси», чтобы напомнить самому себе о свободных временах, в глазах Либерти он не был «человеком, стремящимся к свободе… В некоторых отношениях он не изжил своё привилегированное буржуазное происхождение» — особенно в контексте начала 1970-х и среди людей, живших в отеле «Челси». Либерти помнит Леонарда «приятным и милым», но «скованным». Она рассказывает: «Я чувствовала, что он ещё не оказался по ту сторону зеркала, не вошёл в свой «таинственный дом» или пробыл там ещё слишком мало — хотя, конечно, Леонард выжил. Многие из тех, кто были свободны, не выжили».

За кулисами у Леонарда практически случилась истерика. Он объявил: «Я немедленно уезжаю». Сказал, что вернёт слушателям деньги за билеты. Но ему сказали, что слушатели не хотят денег, билеты стоят недорого, и некоторые люди проехали двести миль ради этого концерта. Кто-то подошёл снаружи к двери гримёрки и сообщил, что люди не расходятся и ждут его и что они хотят спеть Леонарду песню. Сначала Леонард не понял. Но потом он услышал их. Они пели «Хевену Шалом Алейхем», «мы несём вам мир». Маршалл отвёл Леонарда в сторонку и сказал: «Нам нужно взять себя в руки и закончить концерт, иначе мы отсюда целыми не уйдём». «Думаю, мне нужно побриться», — ответил Леонард. Так ему советовала делать мать, если он окажется в неприятной ситуации. В гримёрке было зеркало и умывальник, кто-то принёс ему бритву. Медленно, невозмутимо, под хлопки и пение публики Леонард брился. Закончив, он улыбнулся. Они вернулись на сцену. Леонард пел «So Long, Marianne», он был целиком погружён в эту песню, написанную им для женщины в другое, более простое время, он поменял слово — назвал её прекрасной, а не хорошенькой, и по его лицу потекли слёзы.

Но Леонард чувствовал, что этого мало, что он недостаточно хорош для этой драгоценной аудитории и этих драгоценных песен. Он попытался объяснить это своим слушателям, но его объяснение становилось всё более и более запутанным:
— Они становятся для меня медитацией, и знаете, иногда меня не прёт, я чувствую, что обманываю вас, так что я попробую ещё раз, хорошо? Если не получится, я замолчу. Не стоит уродовать песню, чтобы сохранить лицо. Если у меня не получится лучше, мы просто закончим концерт, и я верну вам деньги. Есть дни, когда тебя отрывает от земли, а есть дни, когда ты просто не можешь оторваться от земли, и тут бессмысленно врать — сегодня мы не отрываемся от земли. В Каббале сказано, что если ты не можешь оторваться от земли, тебе следует остаться на земле. В Каббале сказано, что если Адам и Ева не смотрят друг на друга, то Бог не сидит на Своём престоле, и почему-то моя мужская часть и моя женская часть не желают сегодня встретиться друг с другом, и Бог не сидит на Своём престоле, и просто ужасно, что это происходит в Иерусалиме. В общем, послушайте: сейчас мы покинем сцену и в гримёрке попытаемся погрузиться в глубокую медитацию, чтобы, если повезёт, привести себя в форму, и, если у нас это получится, — закончил Леонард, — мы вернёмся.

Сразу же после концерта музыканты покинули стадион и сели в автобус — обычный израильский автобус, который они арендовали на время гастролей. По дороге в Иерусалим «все пьют вино, играют музыку, веселятся от души, — вспоминает Маршалл, — и на дороге стоит одинокий солдат-автостопщик. Мы останавливаемся. Этот парень думает, что садится в обычный автобус, а внутри — колоссальная вечеринка. Мы забрали у него винтовку и угостили, чем бог послал» — травой, ЛСД… — «И какое у него было лицо! Вижу, как сейчас. У этих ребят была тогда суровая жизнь».

«Я писал эти песни несколько лет назад для себя и для женщин, и очень странно быть в ловушке этого изначального усилия: вот я хотел сказать что-то определённое определённому человеку, а теперь оказалось, что я должен повторять их, как какой-нибудь попугай, прикованный к своей жёрдочке, день за днём». Ещё он назвал себя «сломанным соловьём». Несколько раз он предлагал со сцены вернуть всем зрителям деньги за билеты. Вне сцены он читал на камеру свою молитву из «Энергии рабов»: «Позволь мне стать на одну секунду в этом тоскливом и обескураживающем горе счастливым животным».

В Канаде пластинку приняли гораздо более прохладно, чем предыдущую, но в том же месяце университет Далхаузи в Галифаксе присудил Леонарду почётную докторскую степень с такой формулировкой: «Для многих молодых людей по обе стороны Атлантического океана Леонард Коэн стал символом их собственной тоски, отчуждения и неуверенности». Это был словно ответ на текст, написанный рекламным отделом Columbia, — про миллионы Леонардов Коэнов, которые удаляются от жизни. «Говорили, что я «погружаю в депрессию целое поколение», — рассказывал Леонард, — и ещё что «к пластинкам Леонарда Коэна должны прилагаться бритвенные лезвия, потому что под эту музыку хорошо резать себе вены».

Его депрессия была другого мнения. Вот что говорит Сюзанна:
— Конечно, иногда бывает такое чувство, как будто ты заперт в тёмной комнате, из которой нет выхода. Это знакомо многим людям, особенно людям творческим, и чем духовнее человек, тем он более склонен к тому, что христиане называют грехом уныния. Возможно, главный подвиг, необходимый для того, чтобы твоё творчество светилось или чтобы ты светился в своём творчестве, — это обнажиться, по-настоящему быть самим собой, делать пафос искренним и личным, не давать голоса повседневным мелочным соображениям, не пытаться угадать, чего от тебя ждут, когда действуешь…
Иными словами, засучить рукава и приняться за работу.