Леонард Коэн: Жизнь

Кажется, что этот мужчина, который так сильно любил женщин, который так часто писал песни о женщинах (или, как он часто заявлял, писал песни, чтобы привлечь к себе женщин), который верил, что женщины «живут в этом наэлектризованном пространстве, из которого, наверное, рождается поэзия, и, наверное, она — естественный язык для женщин», - кажется, что он наконец достиг того, к чему постепенно шёл, начиная со своей дебютной пластинки, что он однажды уже получил на альбоме Дженнифер Уорнс Famous Blue Raincoat и к чему он решительно приближался на своих альбомах, записанных после возвращения из монастыря: поручить свои песни женскому голосу.

«С возрастом всё меняется, — сказал Леонард. — Я никогда не встречался с женщиной, пока мне не стукнуло шестьдесят пять. Вместо этого я видел перед собой какие-то чудеса». В прошлом он всегда смотрел на женщин сквозь призму своих «неотступных потребностей и желаний», сказал он, и «того, что они могли для меня сделать». Но потом — что по времени примерно совпало с уходом из монастыря и отступлением депрессии — «это начало рассасываться и [он] начал видеть женщину перед собой». Анджани со смехом уточнила: «Я как раз оказалась перед ним в тот момент, когда он это понял». К этому моменту они с Леонардом были вместе уже семь лет. Леонард заявлял, что старость — это «лучшее, что когда-либо с [ним] случалось». Несмотря на ситуацию с Келли Линч, он ощущал безмятежность и покой. «Моё состояние души сейчас так сильно отличается от состояния, в котором я прожил почти всю жизнь, что я чувствую глубокую благодарность».

Ребекка также говорит, что Леонард «всегда пытался понять, что такое его жизнь, где она, а может быть, и просто — как убраться подальше? Все эти отношения с женщинами, в которых он держался за свою свободу; долгие отношения с Роси и дзен-буддистской медитацией — но он и от этого всегда убегал; он долго строил свою карьеру и при этом чувствовал, что это последнее, чем он хочет заниматься. У меня есть ощущение, что он пережил некий переломный момент в контексте — или просто во время — наших отношений; я думаю, что мы с ним друг для друга многое раз и навсегда прояснили. И после нашего расставания он посвятил себя тому, от чего тоже долгое время уклонялся, — стал монахом, чего раньше никогда не делал, и это, кстати говоря, создало мне жуткую репутацию: «О боже, после тебя мужчины убегают в монастырь — что ты с ними делаешь?»

В следующие несколько лет, когда концерты стали для него более привычным делом, этот страх преобразовался в привычку проецировать свой перфекционизм на публику, в ощущение, «что отнимать у людей время ради чего-то не вполне выдающегося — о таком и подумать нельзя». Он говорил, что никогда не может отнестись к концерту легкомысленно: похоже на правду, ведь легкомысленно он, кажется, ничего не мог делать. Если концерт прошёл плохо, «ты чувствуешь, что предал себя», говорил он, а это в свою очередь привело к страху предать своё искусство, продавая его, как проститутку, каждый вечер.

И всё же для шестидесятилетнего человека, для культового музыканта, чей последний альбом оказался самым коммерчески успешным в его карьере, для человека утончённого, повидавшего мир, женолюбивого — выбранная Леонардом жизнь была чем-то экстраординарным. Первое правило знаменитостей — знаменитостям прислуживают; но Леонард колол дрова, забивал гвозди, ремонтировал туалеты и вообще делал всё, что велел ему монах, в чьи обязанности входило распределять и контролировать работу. Киген, который как раз занимался этим, когда Леонард приехал в монастырь, говорит, что «и понятия не имел, что Леонард — знаменитость. Я вообще не слышал о Леонарде». Леонарда это совершенно устраивало. Когда Киген велел ему убрать опавшие бамбуковые листья и затем, увидев, что работа выполнена недостаточно тщательно, велел её переделать, Леонард беспрекословно подчинился.

Ник Кейв тоже был фанатом Коэна, но уже давно. Он впервые услышал музыку Леонарда подростком, когда жил в маленьком городке в Австралии и его подружка заставляла его сидеть вместе у неё в комнате и слушать Songs of Love and Hate. Многие мужчины именно так услышали ранние альбомы Леонарда.
«Я никогда не слышал ничего подобного, — говорит Кейв. — Это до сих пор один из краеугольных альбомов, полностью изменивших моё представление о музыке, которую я хотел делать. Это был первый альбом, который показал мне, как можно взять мрачный, полный самобичевания взгляд на мир из европейской поэзии и литературы, которую мы тогда читали, и сочетать его с рок-звучанием. Когда мы с The Bad Seeds записали свой первый альбом, первым же треком на нём был наш кавер на «Avalanche» — даже ещё более беспросветный, чем оригинал, — чтобы задать настроение».
Когда через семь лет после дебютного альбома The Bad Seeds к Кейву обратились из Les Inrockuptibles с предложением принять участие в трибьюте, он отказался; он ненавидел альбомы-трибьюты и «не мог себе представить ничего хуже. А потом случилось вот что: мы пошли в паб, просидели там до вечера, вернулись на студию в изрядном подпитии и просто начали играть «Tower of Song». Мы играли её нон-стоп почти три часа, то в одном стиле, то в другом — в самых разных стилях, какие только были в истории, просто развлекались, а потом забыли об этом. Кто-то нашёл эту запись и сделал монтаж, и получилось неплохо — по крайней мере, в этом было какое-то чувство юмора. Получилась очень долбанутая версия этой песни». Эту запись включили в трибьют.

Можно подумать, что успех помогает справиться с личными проблемами, — говорил он, — но это так не работает». Зато если депрессия совпадала у него с объективными жизненными трудностями, он, как самолёт, входил в штопор.
- Я так и не узнал, откуда она берётся, и перепробовал все средства, чтобы избавиться от неё, но ничего не помогло.
- Что вы пробовали?
- Ну, разные вещи, все антидепрессанты, которые были до «Прозака»: «Демерол», дезипрамин, ИМАО.
- Валиум? Морфин?
- Нет, не морфин. Я бы не выжил. Но я перепробовал всё вплоть до «Золофта» и «Велбутрина». Всё, что было. И почти всё это заставляло меня чувствовать себя ещё хуже, чем когда я начинал их принимать.
- Значит, вы эксперт по антидепрессантам?
- Похоже, что так. Но всё это мне не помогло.
Леонард рассказывал актрисе Анхелике Хьюстон: «Когда я был на «Прозаке», улучшились мои отношения с окружающим пейзажем. Я даже на минуту-другую перестал думать о себе». Он прекратил принимать «Прозак», потому что «он не оказал никакого заметного воздействия на мою меланхолию, моё восприятие мира в чёрном цвете» и ещё потому что «он совершенно уничтожает сексуальное желание».
Некоторые друзья советовали ему психотерапию, но, рассказывал он, «я никогда толком в неё не верил. У меня не было убеждённости, что эта модель эффективна. Я видел друзей, которые годами ходили к терапевту, и мне стало ясно, что им это не помогает, так что я так и не поверил, что что-то получу от этого». Не исключено, что Леонард — бывший президент клуба дебатов и действующий поэт — чувствовал, что сможет переспорить любого, кто попробует излечить его разговорами. А ещё ему надо было бы перебороть чувство собственного достоинства и свою почти что британскую невозмутимую выдержку. Леонард был не такой человек, чтобы переложить на другого ответственность за своё избавление от страдания.

Альбом Various Positions, который должен был восстановить карьеру Леонарда и его уверенность в себе как автора, а также поправить его финансовое положение, ничего этого не сделал.
«[Требуется] очень сильная воля, чтобы поддерживать порядок в своей работе, — говорил Леонард Мэту Сноу из газеты «Гардиан», — но никакой воли не хватит на то, чтобы навести порядок в своей жизни. Из-за собственного раздолбайства… С возрастом появляется большой интерес к работе, потому что в ней ты можешь шлифовать свой характер, в ней ты можешь навести порядок в своём мире. Тебе приходится иметь дело с последствиями своих поступков, но в творчестве можно сделать шаг назад».
Он говорил, что оставил за собой «развалины, десять или пятнадцать лет разрушенных семей и [жизни в] гостиницах, и всё ради какого-то сияющего представления о том, что мой голос важен, что я чем-то важен для вселенной… Но когда проведёшь достаточно ночей в одиночестве, тебе уже плевать, важен ты для вселенной или нет».

«Когда Леонард рассказал мне, что Йетникофф не хочет выпускать его альбом, — говорит Рэтсо Сломен, — я пришёл в такую ярость, что стал буквально преследовать Йетникоффа. Я ходил на все мероприятия «Коламбии», например, когда они делали что-то для Дилана, подходил к нему и говорил: «Какая наглость — не выпускать альбом Леонарда! Как вам не стыдно!»
В 1985 году он напечатал статью в журнале Heavy Metal, в которой писал, что лейбл Columbia «забраковал новое дитя Леонарда. Не рождённый в США, как сказал бы «Босс». Но, как несколько месяцев назад сказал мне Дилан, заканчивавший тогда новый альбом для Columbia, «Кто-нибудь здесь выпустит альбом Леонарда. Кто-нибудь должен это сделать».
Что до Джона Лиссауэра, то он был ужасно расстроен и подавлен, «потому что я знал, как хорош был этот альбом, — говорит он. — Так что я сказал: всё, хватит с меня музыкальной индустрии, они все идиоты, — и ушёл». Он утверждает, что ему так и не заплатили за продюсирование Various Positions.

Среди песен, которые Леонард пробовал записать для Various Positions, но отказался от этой идеи, были «Nylon and Silk» (названная так, говорит Лиссауэр, «потому что он играл на гитаре с нейлоновыми струнами, а я издавал мягкие, как шёлк, звуки из синтезатора; мне кажется, он так и не написал для неё никакого текста») и «Anthem» — её ранняя версия, которая сильно отличалась от окончательной версии на альбоме The Future. Из-за какой-то проблемы с оборудованием вступление к «Anthem» было случайно стёрто техником. «Я придумала несколько разных способов спасти ситуацию, — говорит Леанна Унгар, — но Леонард решил, что это знак и эту песню ещё не пришло время записывать».

В студии дело шло как по маслу, но у себя в номере отеля «Роялтон» Леонард едва ли не рвал волосы. «Однажды я обнаружил, что в одном белье валяюсь на ковре, мне никак не давался один куплет, я знал, что у меня скоро запись, и я знал, что уже написанное вполне прокатит, но я просто не смогу этого сделать». Леонарду не давал покоя его перфекционизм: дело было не в том, что Леонард совсем не мог писать, а в том, что написанное его не удовлетворяло. «Я должен был воскресить не только свою карьеру, — рассказывал он, — но и себя самого и мою уверенность в себе как в писателе и певце».

«Hallelujah» была той самой единственной песней, которую Леонард при встрече с Лиссауэром пел без «Касио». «Он сыграл мне несколько куплетов на гитаре в своём любимом размере шесть восьмых, — вспоминает Лиссауэр, — чанг-чигги, чанг, чанг, чанг-чанг-чанг чанг — и аккорды были не очень. Эта песня была одной из первых, над которыми я начал работать. Я сидел с ней дома и работал над аккордами, чтобы она стала немного похожа на госпел, чтобы в ней было больше радости. Потом мы сразу пошли на студию, я сел за рояль и спел это Леонарду в этом самом похожем на госпел, торжественном стиле. Леонард сказал: «Это восхитительно». И именно так мы её и записали. Его первый набросок был совсем другой».

В песне «Hallelujah» ситуаций множество. Это песня о причинах писать песни (чтобы привлекать женщин; чтобы радовать Господа) и о механике творчества («it goes like this, the fourth, the fifth…» — «аккорды такие: четвёртая, пятая…»), о власти слова и о Слове, о вожделении женщины, об обладании женщиной и о войне с женщиной. Это также песня о «полном смирении [и] о полном утверждении». Как объяснял Леонард, «этот мир полон конфликтов и вещей, которые невозможно примирить друг с другом, но в некоторые моменты мы можем преодолеть этот дуализм, и установить мир, и принять весь этот хаос. Какой бы дикой ни была ситуация, в какой-то момент ты открываешь рот, раскрываешь руки. и просто говоришь: «Аллилуйя! Благословенно имя Господне»

Своему седьмому альбому Леонард дал название Various Positions, «Разнообразные положения», что наводит на мысль о собственной коэновской «Камасутре». Однако его замысел этого альбома заключался в том, чтобы исследовать, «как всё на самом деле работает, как устроена механика чувств, как сердце проявляет себя, что такое любовь, — объяснял он. — Думаю, люди знают, что одним из компонентов любви является дух, это не только вожделение, там есть что-то ещё. Любовь нужна, чтобы помогать человеку справляться с одиночеством, молитва нужна, чтобы унять чувство разъединения с источником всех вещей».

Они встретились в отеле «Роялтон». «Леонард самодовольно улыбался — а когда у Леонарда появляется улыбка маленького мальчика, это невозможно забыть. У него в номере стоял дерьмовый маленький синтезатор Casio, который он купил в фотомагазине для туристов на углу 47-й улицы и Бродвея: нажимаешь одну клавишу, и эта штука сама играет какой-то жиденький ритм. А потом он спел мне «Dance Me to the End of Love».
Леонард сыграл Лиссауэру несколько песен разной степени завершённости, и только одну из них он спел под гитару. Во всех остальных аккомпанементом ему служило весёленькое треньканье Casio. Лиссауэр пришёл к выводу, что Леонард достиг в своём сочинительстве того момента, когда «у него как у гитариста кончились идеи. Он умел находить применение своей манере игры на гитаре, но эта дебильная машинка делала вещи, которых на гитаре он не мог сыграть, и позволяла ему иначе подойти к сочинению песен». Мы не ошибёмся, если скажем, что сочинение песен опять стало для Леонарда чем-то мучительно сложным. Но эта дрянная двухоктавная клавиатурка, которую он так полюбил, дала ему возможность работать с кучей новых ритмов, и он заметил, что так ему в голову приходят идеи, до которых он никогда бы не дошёл при помощи шести струн и своего, как он говорил, «единственного приёмчика».

Итак, занавес опустился, и Леонард неслышными шагами ушёл со сцены. Если уж уходить из музыкального бизнеса, почему бы не сделать этого прямо сейчас? Тур закончился; хотя концерты были хороши, его последний альбом продавался плохо. Мир был занят другими делами; вряд ли по Леонарду кто-то будет скучать.
- В чём было дело — вы утратили интерес или просто исчерпали свои силы?
- Не знаю, наверное, это был результат моих сомнений в том, чем я занимаюсь. Я решил, что у меня это перестало получаться. Хотя теперь я вижу — даже когда изучаю творчество других авторов, — что это совершенно стандартная и почти что обыденная оценка своей работы в разные периоды. Часто твои лучшие вещи поначалу кажутся бессмысленными или беспомощными. Мне, безусловно, тоже приходили в голову такие мысли, и не только как писателю — но так как у любого мужчины и у любой женщины самоуважение в большой мере основывается на работе, это всегда больной вопрос.