Отзывы о книге Змея

Сдуваем пыль со шведов, скоро уже вековой давности. Эти шведы никогда не закончатся. Так думал Руру, открывая "Змею". В пыль, возвращайся в пыль. Кому нужны шведы скоро уже вековой давности. Так думал Руру, закрывая "Змею". Шведы были нужны, наверное, шведам. Те временами вспоминали, что у них есть шведы, с которых можно сдуть пыль. Сдували пыль и всячески хвалили. Да так заманчиво, что шведы становились нужны не только шведам, а и вот даже русскоговорящим. Руру пыльные шведы нужны не были, однако судьба - злодейка. Главное, сперва все было как надо. Руру любил всяких анархистов от литературы и жалел шизофреников по жизни. Еще Руру любил, когда непонятно пишут о понятном или понятно о непонятном. А еще Руру немножко полюбил Сири Хустведт, но, как и вообще женщины, она его разочаровала в дальнейшем. Постфактум это было странно. Руру гораздо больше понравилось то, что было написано Сири О романе, чем то, что было написано Стигом В романе. О романе - было красиво и хотелось роман. В романе - было тягостно и хотелось Из романа. В романе не хотелось быть. Для галочки можно было пробежаться быстренько, прошуршать на носочках по стеночке, но не удалось. Руру чавкнулся в болото слов и чьих-то совсем не близких ему переживаний. По шею. И нахлебался зеленой противной тиииииины. Сири увлекала его в мир метафор. А оказался Руру в метафоре, в которой не было мира. Одна сплошная метафора, которая никак не выстраивалась в мир. Все равно что описывать мир инопланетян, используя метафоры инопланетян. Может, шведы - это инопланетяне. Так думал Руру, глядя из болота слов на персонажей и декорации книги. И Сири тоже инопланетянка, и тут же ее разлюбил. Бог с ней, с Сири... Речь ведь на самом деле не о ней, а о Стиге. Это его галлюцинация оформилась в "Змею". Это в его вымороченном универсуме пришлось тонуть Руру. Без всякой надежды на спасение. Тина страхов и фобий Стига могла бы накрыть с головой. И тогда возможно стало бы хорошо или хотя бы правильно и соответственно моменту. Если бы принять все эти инопланетянские страхи в себя, открыть их в себе и тогда было бы сопереживание и понимание. Но страхи Стига, выворачивающие душу Стига в буквы, не тронули Руру. И буквы не ввернулись обратно страхом в его душу. Руру и рад бы нырнуть в сумасшествие Стига, но не его это сумашествие, инопланетянское, шведское. Название хорошо было. Соответствовало. Роман будто змеей шуршал, да все мимо, прятался, из глаз выскальзывал, холодный, неприятный. И как рептилия далекий от человека, и непонятный человеку. И хоть сверкает чешуей на солнце и завораживает блеском этим, но блеск этот чуждый и холодный.

Действие романа разворачивается в Швеции, стране, сумевшей сохранить нейтралитет в период Второй мировой войны. Казалось бы, мирная гавань, островок стабильности. Но именно здесь, вдали от фронта, особенно остро ощущается напряжение эпохи.

Восемь солдат, находящиеся в казарме, страдают от бессонницы, вызванной парализующим страхом. Чтобы отвлечься, они рассказывают друг другу истории, исповеди, фрагменты воспоминаний, пытаясь заглушить внутренний голос, предрекающий беду.

Эти рассказы — не просто средство отвлечения, а способ осмысления реальности, попытка найти объяснение и справиться с надвигающимся кошмаром.

Стиль Дагермана отличается мастерским смешением метафорического и буквального. Он не описывает страх напрямую, а создает его ощущение через детали, образы и внутренние монологи персонажей.

Писатель исследует природу отчаяния, рисует портрет поглощенных тревогой душ, воспаленного сознания и беспричинного ужаса, живущего в теле. Этот ужас не имеет конкретной причины, он витает в воздухе, проникает в сознание, отравляет жизнь. Он проявляется в нервных тиках, бессоннице, паранойе, в ощущении постоянной угрозы, исходящей из ниоткуда.

Страх, индивидуальный и коллективный, в романе Дагермана не поддается конкретизации. Он не связан с определенным врагом или угрозой, а является экзистенциальным состоянием. Он сосредоточен в сквозном образе змеи, символе, объединяющем героев романа в предчувствии неизбежного.

Змея — это метафора опасности, скрытой угрозы, которая может появиться в любой момент. Это символ первобытного ужаса, живущего в подсознании каждого человека.

Змея — это отражение беспокойства и неуверенности, характерных для эпохи войны, даже для тех, кто находится вдали от ее эпицентра.

"Змея" — это роман о хрупкости человеческой психики, о власти страха и о том, как он может разрушить человека изнутри.

Это произведение, заставляющее задуматься о природе тревоги и о том, как с ней справляться в условиях неопределенности.

Дагерман — неудобный автор, который в своих произведениях не приукрашивает и не делает скидок никому, особенно себе. Бескомпромиссный автор, никогда не желавший поступаться своей моральной целостностью, который загнал свои размышления о жизни и человеке так глубоко, что они зашли в тупик. Он был молод, очень молод, когда написал «Змея», но в двадцать два года он уже вел свою битву и проиграл ее. Либертарианский анархизм, в который он верил, потерпел поражение. В Испании — войсками Франко, а в России — репрессивным коммунизмом, который оказался злым обликом утопического социализма, на который надеялся писатель. «Змея» — плод крушения этих надежд, беспощадная критика военной организации, шведского общества и отдельной личности. Змея, реальный персонаж и повторяющийся символ на страницах романа, является метафорой страха и тревоги, охватывающих главных героев; Избавление от страха — цель, которую должен преследовать каждый из них. Удивительная книга со многих точек зрения, начиная со структуры, состоящей из двух частей, короткого романа и серии рассказов, связанных вместе, написанных с разных точек зрения, с мастерством удивительной литературной техники и языка, отражающего устную речь, далекого от сухого, сущностного стиля, который мы найдем в его более поздних романах. Внимание к психологии персонажей максимально, фигуры никогда не шаблонны, а всегда развиваются, Дагерман ведет нас за руку, чтобы мы заглянули в складки их характеров, показывает их сомнения и неуверенность, внимательно следует за их траекториями, пока не увидит их падение. . внутри своей жизни, в тщетной попытке восстать против своей судьбы. «Змея» — книга, смысл которой можно полностью понять только в конце, когда все нити сходятся воедино и связи между историями становятся очевидными. Прекрасная отправная точка для тех, кто хочет познакомиться с этим великим писателем.

«Какой смысл, — спрашивал он себя теперь, — какой смысл соблюдать время, быть точным, аккуратным, аккуратным, добросовестным, трудолюбивым, если все это не может нас спасти? Почему мы не механизмы, хотя столь многие хотели бы ими быть? Почему ни одна страховка в мире не гарантирует свободу от страха? »

Признайтесь себе, что те, кто ведут себя образцово, кто подметает дорожки в своем саду и вытирает пыль с переплетов своих книг, делают это только из трусости: они знают, что есть еще что-то, что нужно сделать, но так цепляются за эти дела. чтобы не пришлось рисковать и ввязываться в нечто неизвестное. …

Книга о страхе. Мужская, суровая. Много интересных метафор, поначалу чересчур много. Чувствуется боль от бессмысленности времени, потраченного во время срочной службы. Намек на глубину, если представить, что змея это алегория на войну, бюрократию, дедовщину и т.д. Но мне все это не понравилось. Помимо формы мне важно содержание. А его в сухом остатке - ноль целых ноль ноль ноль сколько-то. Призывники травят истории по ночам в казарме, потому что не спится из-за страха. Страха войны, подумала я и уважительно прониклась пониманием. Да, странные истории, странные персонажи, но перед лицом войны сложно быть идеальным. Но боятся эти бравые ребята змею, которая волею случая оказалась в бараке. Пшик. Вся напускная гротескность улетучилась. Впечатлили три момента. Первый, как солдафон, весь из себя Джеймс Бонд, выкинул девушку в колодец, а ее спасла соперница. Второй, то, что змею убили. Я с самого начала книги надеялась, что она убежит или ее отпустят. Но нет. Ей суждено было сгинуть в сапоге и уйти в вечность в коробке, перевязанной веревкой. Птичку жалко. И третий - слепой старик и его гуси. Остальное - пустота. И еще. Я не люблю, когда авторы нарекают черное белым и белое черным. Девушка, которая хочет любви, завидует резвым потаскушкам, т.к. все мужское внимание достается им. Гидеон, который любит порядок и пытается его навести в канцелярии, высмеивается сослуживцами, а пьяницы и пройдохи все такие из себя лихие молодчики. Один молча наблюдает, как насильник уводит мальчика из песочницы. Другой напивается и вываливается из окна. Третий, повторюсь, выкинул девушку в колодец, пусть она не была ангелом. Четвертый рассказывает, как в молодости издевался над крестьянином, а когда тот пожаловался полицейскому, его банда "наказала" и полицейского. И так далее. Книга не моя, прочитать и забыть.

В тот момент, когда «Змея» Стига Дагермана начала разворачиваться у меня перед глазами каждым новым словом, предложением, абзацем – в тот момент я пропала в ее завораживающем, обволакивающем психозе. Мне оказалось совсем не важно по большому счету, что книга эта о войне, о солдатском быте, о молодых и накаченных тестостероном юнцах, томящихся в казармах. Мне было бы даже малоинтересно читать о солдатских буднях 1942 года где-то в Швеции, узнав, что страна не участвовала в прямых военных действиях, сохраняя нейтралитет.

Любое произведение будет отражать личность автора, не являясь чем-то великолепно-идеальным само по себе. Возможно только спустя десятилетия и столетия оценить его в сравнении с другими. Но все равно невозможно создать что-то идеальное. Даже известные классические программные романы будут иметь какие-то «изъяны», ведь нет образца. Вот и про «Змею» Дагермана я могу лишь сказать, что она вышла странная. Только после прочтения делаешь скидку, что текст написан 22-летним пацаном. Что он может знать о жизни, о мире, о других людях, кроме субъективных переживаний? Вот за них я и зацепилась. Именно из них создана ткань романа. Примечательно еще то, что книга дошла до русскоязычного читателя в 2024 году, хотя во Франции, Германии, Голландии, Испании, Великобритании и других странах ее читали с 1960-х, 1970-х и далее. Соединить возраст автора с возрастом книги – получится интереснейший образец военной экзистенциальной прозы о бессмысленности существования и эмоциональной отрешенности.

Главных героев в романе особенно и нет. Здесь сплошь персонажи, переживающие каждый свою тревогу. Мне оказалось несложно проассоциировать себя с каждым из них, хотя там и нет «нормальных». Ирен сохнет по «плохому парню» Биллу, а тот таскается за любой доступной юбкой и чхать хотел на влюбленную в него дуру. Ирен ненавидит себя, свою мать, оказывается способна и убить из ненависти, и спасти соперницу от смерти, вопреки всякой логике. А хочет Ирен всего лишь быть «как все». Вообще, все персонажи смотрят вокруг и понимают, что они неправильные, слабые, бесхарактерные. Каждый по-своему.

Ирен оглядывается по сторонам, смотрит на остальных, но тех происходящее не удивляет и не беспокоит, и у нее совсем опускаются руки, она беспомощно думает: ну почему я не как все. В ее мертвых глазах отражается лежащая на полу голая девушка, которая настолько лучше ее, потому что умеет жить на полную, не прилагая для этого никаких усилий.

Все повально одинокие и непринятые. Над одним, Гидеоном, издевается вся рота, а он мысленно умоляет всех о дружбе. Другой, Сёренсон, для товарищей – типичный одобряемый образец мускулинности, но оказывается жалким уродливым трусом в ситуации, где нужно защитить мальчика от маньяка. И только незнакомка случайно дает ему меткую характеристику: «Я знаю таких, как вы. Вы — такой же лжец, как и все остальные».

Иные мучаются виной за себя, страну и чужие грехи. Размышлениям о нравственности войны, моральном выборе и своем месте в мире отдано много текста, даже целые главы. Может быть, они выглядят несколько натужно, но стоит помнить, что написаны молодым пацаном. И все равно в общую тревожную, нервозную атмосферу они прекрасно вписываются.

Потом началась война, и он, никогда не интересовавшийся политикой — а как иначе может поступать любящий порядок мирный человек, — продолжил ей не интересоваться. А еще он начал говорить о Стране, потому что внезапно обнаружил, что его родная страна совершенно во всем куда более права, чем другие страны.

Очень круто сегодня читать о человеческой жестокости и абсурдности войны, о том, как армия превращают людей в жестоких и безразличных существ, вынужденных подавлять свою человечность ради выживания.

Наступает момент казарменного ужаса, когда традицией становятся воспоминания всех этих мертвецов — повесившихся, застрелившихся, прыгнувших из окна на чердаке с 1890 года. От солдатских сапог над двором постоянно стоят облака пыли, потому что поднимать ноги повыше большинству лень. В лучах брызжущего светом солнца дула пушек поблескивают матовыми негритянскими глазами. Все звуки окончательно проснулись и балансируют на грани с криком.

Взяв в руки книгу Стига Дагермана "Змея", я поморщилась, ведь змей  я на дух не переношу. Однако в этой книге змея выступает символом страха. Страха не к ней самой (хотя в книге это чувство присутствует), и даже не к войне,  которая является декорациями рассказов, здесь змея олицетворяет первородный страх.

Рассказ состоит из небольших рассказов, имеющих, каждый описывающий отдельный эпизод и при этом соответствующий общему настроению книги-серая, угнетенная обстановка, отчаявшиеся люди, не любящие и не любимые,  бросающие на откуп педофилов маленьких детей, боящихся сказать "Я тебя люблю". Психологический портрет каждого героя и настроения военного времени Дагерманом описывается тонко, подчеркнуто  безэмоционально, ни одному из героев он не симпатизирует, ни одного из героев он не выделяет, как будто зритель описывает актером на сцене.

На протяжении всего чтения книги у меня в голове возникали образы Родиона Раскольникова, который после преступления наказывал себя мыслями, думами. В этой книге как таковых диалогов нет, лишь поток мыслей, размышлений, сожалений, воспоминаний. В каждом из рассказов сквозит какая-то обреченность, отсутствие жажды жизни, отсутствие надежды.

Работа Стига Дагермана "Змея" является его дебютным произведением,  особое  восхищение вызывает молодой возраст автора этого произведения, который размышляет о насилии, убийстве, педофилии, изменах, преступлениях, любви, жестокости и страхе. 

Несмотря на унылый характер книги, по сути автор описывает правду жизни, в которой есть война, есть люди без надежды, есть зло. Это все есть и в нынешних реалиях вокруг нас, и каждый человек сам выбирает, как к этому относится, смириться и радоваться, что откупился жизнью ребенка,  либо, не боясь окружающего мнения, личных последствий, забрать ручку мальчика из лап педофила и спасти его душу.

Во все времени выбор между трусостью и отвагой стоит за личностью, и автор книги "Змея" наиболее ярко раскрыл свое видение этого выбора. 

Несмотря на то, что не люблю читать книги про войну, эта книга мне понравилась. Думаю, что это связано с тем, что здесь произведение как раз про психологию конкретных людей в военное время, а не про политику, битвы и передвижения войск. Автору очень здорово, на мой взгляд, удалось передать это напряженное, я бы даже сказала звенящее состояние, когда война стоит у порога, и людям приходится выстраивать свою повседневную жизнь в этих, безусловно, кризисных условиях. Михаил Михайлович Решетников в своей работе «Психическая травма» описал, как вынуждена адаптироваться психика человека в военной ситуации, о том, что мораль «мирного времени» не будет работать: боец вынужден изменить свои моральные представления, по которым он ранее жил, на которых строилось его мировоззрение. Иначе, совершив приказ по устранению противника, он сразу бы впал в невроз и не мог функционировать. Безусловно, в дальнейшем, когда он вернется к мирной жизни, эти переживания вновь накроют, переходя в военный невроз или ПТСР. Тем не менее, здесь и сейчас, психика должна подстроиться под те обстоятельства. И вторым моментом психологии травмы, который хотелось бы затронуть относительно данной книги, это как в момент повторной травматизации, повышенного стресса начинают актуализироваться прошлые травмы, обостряться напряжение в длительно действующей стрессовой ситуации. Я очень ярко могла наблюдать это, работая на телефоне доверия: в периоды наиболее острых стрессовых ситуаций, происходящих в стране (мобилизация, теракты и подобное) количество звонков значительно увеличивалось. Однако, как правило, люди обращались не по причине своей тревоги относительно событий в мире, а из-за обостряющихся переживаний в своей личной повседневной жизни, зачастую «застарелых»: отношение с близкими, проблемы с работой и прочее. И это понятно, так как для сдерживания травмы психике человека требуется огромное количество энергии, и когда, в результате шокирующих ситуаций в макромире, часть энергии утекает для сдерживания в другую сферу, происходит прорыв. Эта два явления, которые я так скучно описала в предыдущих абзацах, автор очень правдоподобно и ярко демонстрирует в данной книге. Здесь мы можем увидеть перекручивание морали «шерстью наверх», повсеместное совершение героями ужасающе жестоких поступков без проявления сострадания, стремление подчеркнуть собственную силу, причинение другим боли с целью избавления от своей внутренней и прочее. Здесь сбежавшая змея выступает как та самая повторная травматизация, превращающая итак напряженную ситуацию в практически невыносимую, а потому раскрывающую самые потаенные переживания героев. Первое произведение про Ирэн и Билла как раз яркая демонстрация этой вывернутой морали, поведения героев на грани: поступки без оглядки на будущее. Мне кажется, что эту книгу можно рассматривать, как метафору, как олицетворение молодежи своего времени. Я люблю читать произведения, написанные в подобном формате. Единственное, мне показалась лишней последняя глава, где автор раскрывает весь свой замысел. Как мне кажется, в таких книгах как раз самым увлекательным является предложение читателю самому проинтерпретировать смысл написанного.

Ещё не начав чтение, из предисловия (вы же читаете предисловия?) мы узнаём, что Стиг Дагерман силён в метафорах. Это правда, и он сам это понимает до такой степени, что не даст вам  пропустить самые, на авторский взгляд, удачные из них. "Смотри, читатель, как я здорово выразил страх в виде зверька, прогрызающего коробку! Если ты пропустил, напомню тебе о зверьке на следующей странице. И на следующей два раза, и ещё раз потом, и ещё через десяток страниц, чтобы не вздумал забыть, какой это мощный образ. А вот тебе синяя бутылка - так героиня ощущает свою ненужность в мире. Следующие несколько страниц текста тебе, читатель, будет некуда деться от этой синей бутылки - надеюсь, ты её запомнишь навсегда!" В значительной мере "Змея" - цепь (извините) таких находок.

Но прозаический текст, даже модернистский, из одних метафор не склеишь - надо выстроить сюжет, какую-никакую мотивацию и характеры героев, логическую последовательность и обусловленность действий... В "Ирен", кажется, единственный из всех персонажей, располагающий свободой воли - альфа-самец, идущий по миру как нож по маслу. Никакие его действия не встречают сопротивления. Всё, что он задумывает, выходит по его хотению так, и никак иначе. Женщины, не исключая героини, давшей название новелле, только инструменты желаний альфача, они очень страдают, но причина страданий лежит в основном в том, что альфач в данный момент занят другой игрушкой. Сам альфач тоже страдает, но из сюжета уже не вполне ясно, почему. Остальные мужчины в первой новелле - не более чем декорация для приключений альфача, хотя они тоже вроде бы страдают.

В новелле происходят (вероятно) убийство, попытка изнасилования, драка и несколько эпизодов нанесения телесных повреждений, но вместо подразумеваемой атмосферы жестокости нагнетается ещё больший абсурд. Как во сне, когда монстр уже кусает за пятку, а боли не чувствуешь.
В оставшихся новеллах декорации мужского пола как бы оживают, но не совсем. Все они объяты страхом, который представлен как главная человеческая эмоция, по сравнению с которой остальные настолько неважны, что описанием их можно и пренебречь. У страха есть понятный повод и непонятные причины. Мы узнаём персонажей чуть лучше через прошлое, но как оно повлияло на то, каковы они в момент действия, тоже непонятно. Развития характеров нет.

В тех новеллах, где автор подзабывает о своём мастерстве метафоры, действие идёт поживее, но он тут же спохватывается, и воображение читателя снова окутывает туман иносказания. Дополнительно этой туманности способствует и то, что не то автор, не то переводчик не слишком озабочен чёткостью наименований в романе. Папироса там внезапно становится сигаретой, кафе - кондитерской, лесная мышь превращается в крысу, а патефон - в граммофон. Оригинально употребляется военная терминология (это уже точно переводчик):  так посреди шведского гарнизона внезапно возникает "товарищ сержант", а самолёты летают эскадрами (правда, через абзац всё-таки превращающимися в эскадрильи). Совсем уже непонятно, из каких соображений улица Гётгатан в другом месте уже "Йётгатан", что такое "мессианские сандалии" и "вокзал маленькой метрополии". Ещё несколько выдержек, производящих эффект, вряд ли подразумеваемый автором, я не смог отказать себе в удовольствии выложить в цитатах.

По итогу, знакомство с выдающимся, по отзывам уважаемых людей, шведским писателем выдалось у меня не очень многообещающим. Вероятно, отложу продолжение до какого-нибудь значимого повода.

Скандинавы и змеи – коктейль, который я выпила залпом, потому что уж слишком забористо, чтобы смаковать, а толпа в баре обступила меня и кричала «Давай, давай! Пей, пей до дна!».

Пришлось пить.

Как хороший аквавит, «Змея» сначала обожгла горло и ударила под дых, выпустив весь воздух из легких. Обнаженная юная девушка, наглый и грубый солдат, измена, боль, обида, убийство...

Затем показалось что все вполне ничего – опьянения не чувствовалось, что называется, «не взяло». Появился интерес, кольца повествования разматывались, увлекая за собой незадачливого пьяницу.

Ухнув еще рюмку, я ухнула вместе с ней. Несостоявшееся насилие будто толкнуло меня в черный глаз колодца и вот уже не я смотрю в бездну страха, а я смотрю прямо из него на других.

Наконец наступило опьянение, тепло начало разливаться по телу, на лице заиграла расслабленная улыбка. Повествование сопровождалось множеством удачных метафор и метких аллегорий, у героев появилась надежда. Надежда, что это не убийство, это не измена, это не война, это не страх, это не одиночество.

Так пьяный надеется, что утром это сладкое чувство никуда не уйдет и продолжится и будет длиться, без новых рюмок и оплаты за них, за так, словно праздник, который всегда с тобой.

Резким тумаком, роняющим еле стоящее на ногах тело, зазвонил будильник. Книга перешла во вторую часть. Наступило похмелье.

Сухое, даже слишком пересушенное, как песок на зубах. Оно переносит нас в казарму, где каждый звук отдается в висках топотом сапог и лаем приказов. Болезненно и с чувством подступающей тошноты мы пытаемся вспомнить вчерашнее веселье – молодых людей, играющую пластинку, выпивку, запах травы, надежду на завтра...

Но завтра – это сумбур неясной тревоги из зеркал, в которые мы боимся заглядывать, слепых женщин, с которыми мы боимся заговорить, и детей, которых мы боимся спасать.

В конце концов мы начинаем бояться пить.

До первого окрика «Давай, давай! Выпей, ну же!».

Дагерман – искусный бармен. Он написал книгу о страхе, даже из самого сердца страха. Страх этот настолько смутный и невысказанный, что ему жизненно необходим был символ, и им стала змея.

Дагерман классно смешивает ингредиенты, ловко взбалтывает, но не перемешивает, приправляет розовой солью и лимоном, управляется с посудой и льдом.

Дагерман пишет о Швеции, охваченной ужасом быть втянутой в войну, ужасом выйти с задних дворов казарм и уехать прямо в жерло смерти. Страх ползает по коридорам, скрипит половицами, шуршит постельным бельем, страх почти не меняет голоса не спящих от страха солдат. Но толкнув из мчащегося поезда родину, которая бубнит вам о долге и совести, вы, в конце концов, рискуете подскользнуться и упасть сами. Потому что страх невозможно убить – его можно только принять, срастись и сродниться с ним, и может быть тогда он не задушит тебя до конца.

Дагерман – это детство без родителей, армия, журналистика, шизофрения и смерть в автомобиле от выхлопных газов. Сегодня Дагерман – это дочь, которая ведет блог, популяризируя творчество отца.

Дагерман – искусный бармен. А я просто предпочитаю кофе.