Шмель

Смерть была. И была страна, в которой все было или ничего не было.

Что, если мой дом — это бесконечное землетрясение, а я — маньяк, который набирается сил, чтобы потом расшатывать мир самостоятельно, потому что не сможет у без этого <...> Мы с Викой день и ночь ищем, объясняем, координируем, и я чувствую себя живой, и я наконец-то чувствую, что все не просто так и дом есть, вот он — дом, и все это только потому, что вовремя землетрясения я голыми руками разгребаю завалы и все меня благодарят. Самое страшное, Юианна, я знаю, что будет дальше. Все забудут.

Над рабочим столом как раз висела бумажка — четыре обещания, написанных в первый день здесь, и все я нарушила, а пятое, под которое оставила тогда пустую строчку, так и не придумала, потому что моя уверенность в чем-то — вопрос пары недель. Я разрешила себе разорвать ее на мелкие-мелкие кусочки, медленно, сидя с ногами прямо на столе, а потом высунула руку в окно и разжала кулак. Кусочки заскользили по густым солнечным лучам, потерялись в них. Я хочу найтись.

Я просто очень хочу домой.
А тут что?
Я не знаю. Я лежу в своей как будто бы кровати и все равно хочу домой, я как в сказке: ступай туда, неведомо куда. Я постоянно хочу к маме, но мамы нет.

Вдруг у меня так со всем — думаю, что есть какая-то схема, закономерность, рабочее правило, связь между А и Б, а оказывается, что всё выдумано, А всё это время сидела на трубе и про Б знать не знала.

Я выглядывала из окна и видела, как Соня играет в прятки в дворовой компании. Я думала: «Не может же она дружить только со мной, это нормально, с другими тоже бывает весело». Но сразу спрашивала себя: «Почему я не могу быть всем, что ей нужно?».

Осенняя питерская ночь – как вода из дорогого смесителя, ничего не нужно настраивать: встал под душ, и сразу идеально.

(...) я чувствовала себя так, будто залезла в теплую губку для мытья посуды, меня комфортно подоткнули со всех сторон (...)

это не потому, что я умная, это потому, что мне очень страшно каждую секунду и я хочу хоть как-то себя обезопасить, замечая все вокруг и пытаясь все связать со всем, потому что, если все со всем связано, получается паутина, а паутина мягкая и упругая, и с нее не упадешь.

Все так много говорят про вкус жизни, а он, может, такой и есть - сплошная жижа с кусками, и что тогда делать, если я такой вкус не хочу, а жить хочу.

Я подумала: мама ничего не понимает, ей кажется, что есть какое-то «не у нас» и оно далеко, но я-то знаю, что война - это война для всех, как только о ней объявили по телевизору. И если на войну заберут хоть одного папу, то за ним пойдет колонна из пап, и каждый папа из каждого дома пойдет на войну для всех, а когда папы закончатся, приедут за мамой.

мы скорбим, говорят люди, а имеют в виду: мы празднуем.

Оказалось, уполномоченное абсолютно во всем лицо только к девочкам приходило старым, раздутым, лысым, немощным чудовищем, и только девочек оно своей речью напружинивало. Мальчики видели желтые клыки и клубок змей вместо волос. И каждый, кто смотрел на лицо, обрамленное змеями, обрашался в камень. Мальчики, один за другим, включали видеообращение. Мальчики каменели, застывали прямо так, перед экраном, и падали - кто с вилкой в руке, кто с ракеткой для пинг-понга.

Совсем не страшно, даже привычно, почти как дышать в лицо темноте, почти как читать одну и ту же новость, написанную десятью разными журналистами, чтобы найти самую жуткую формулировку, почти как вести на поводке большую мускулистую собаку и продолжать верить, что это ты решаешь, куда вы дальше повернете.

Питер делал сальто, вытаскивал цветные платочки из рукава, будто хотел показать всем уехавшим, что они потеряли. Я считала людей на улицах. Не всех, а только молодых. Мне было интересно, сколько осталось тех, с кем я могу дружить.

Один из самолетов, с которого кидали бомбы на Хиросиму, назывался именем матери пилота. Он очень гордился тем, что делает, и хотел, чтобы она была причастна.

Это все только мои мысли, у меня даже нет настоящего повода бояться, мне должно быть стыдно - и мне стыдно.