Шмель

Непонятно, почему натирающие кроссовки можно снять, подвигать пальцами, размять суставы, а из головы никуда не денешься ни на секундочку, никак от себя не отдохнешь, себя с себя не снимешь.

я сожмусь сначала до дыни, потом до персика, потом до сливы, потом до сухой горошинки, закачусь под шкаф, где я ни разу не вытирала и не пылесосила, и среди пыли она меня никогда не найдет.

Я так боялась, что Кирилл разлюбит меня, что на всякий случай разлюбила его первой.

вот ты ждешь, что станешь реальным взрослым, но все продолжаешь на себя, ребенка, смотреть со стороны, не становишься и не становишься.

я снова полностью переехала в свою голову, перестала чувствовать тело, я вся состояла из мыслей, звуков, голосов, они текли по сосудам вместо крови, передавались импульсами по нервной системе, росли вместо волос и держались крепко, не выпадали, выдерживали натяжение, они скрипели во мне зубами и толкались внизу живота, тишина предыдущих недель была искусственной, я, оказывается, просто держала дверь, за которой была вода, вода.

У меня не получалось спасать людей. У меня вообще ничего не получалось, кроме беготни вокруг самой себя.

Ты понимаешь, я наконец-то повзрослела. Только теперь. Я наконец-то чувствую, что взрослые — это я, и я не знаю, как с этим обращаться. Люди умирают, а я взрослая, и это теперь мое дело — умирание людей, потому что это дело взрослых, меня не отгородят по праву ребенка, не задернут шторку, не скажут, что там нечего смотреть, я теперь та, кто должен смотреть, кроме меня некому.

я согласна на открытые отношения, Коля, я свободная и прикольная, ты сможешь ходить на свидания и рассказывать мне об этом, потому что я буду каждой из этих женщин, я соберу в себе альманах, чем больше их будет — тем сильнее они будут вытеснять меня саму, огромная, переполненная коммуналка

Я думала: она никогда, ни разу за всю жизнь не говорила мне правды. Мама разочаровалась навсегда, разлюбила меня, но никому об этом не скажет. Продолжит: «Ты рыбка наша», просто потому, что так принято, так надо, чтобы соседки, которых мы встречаем во дворе, думали только хорошее и передавали это другим соседкам, и так хорошее про маму разошлось бы по всему миру.

Он предложил мне теплый, надежный кокон, и я сделала вид, что приняла его, а сама вылезала оттуда по ночам в самое пекло.

Ко мне подойдет в кофейне идеальный мальчик, а я скажу ему, что сейчас не хочу отношений, потому что главное - узнать себя, главное - понять, кто я, и не будет никакого сомнения, что впереди еще сотни таких же идеальных мальчиков.

На улице гудело, но июньский Питер пах июньским Питером. Он пах утром, в которое мне не нужно будет ни с кем разговаривать, жизнью, в которой, если у меня закончатся деньги, мне не у кого будет их попросить, он пах ужасом и свободой, а еще одиночеством и временем.

Человек, читающий Фромма, выбрал меня.

Он был не таким, как раньше: холоднее, спокойнее, и я спрашивала, в чем дело, а он отвечал, что мне все только кажется, что я придумываю, и я чувствовала стыд за то, что совсем не вижу разницы между реальностью и фантазией, я стала совсем заколдованной, и чем больше наши с Кириллом реальности расходились, тем меньше я понимала, какая - настоящая и какой из них мне нужно соответствовать.

Мама никогда не говорила «деньги». Это слишком телесно, конкретно. Денежка — да кто знает, сколько там ее, денежки? Есть ли она вообще? Денежка — это процесс, перспектива.

Нужно было выбрать масло, творог, хорошие овощи, туалетную бумагу. Двухслойная, трехслойная, ультрамягкая, эко, премиум, ультратонкая, для женщин в затянувшихся отношениях, для женщин в конфетно-букетном, для замужних, для женщин в разводе, для женщин, не определяющих свою идентичность через мужчину. Я, наверное, совсем себя не чувствую, если не отличаю одну от другой.

Слово «семья» звучало совсем уж фантазийно, что-то вроде заклинания из сказки, и я не верила, что оно на меня подействует, смешно было думать, что такое может со мной случиться, я брала их всех на слабо — время, Кирилла, систему ЗАГСа.

Внутри меня беззвучно маршировали солдаты. Четко по команде поворачивались, вытягивались, перестраивались, делали все, что я им говорила, не издавая при этом никакого шума, потому что рядом с ними в кроватке спал младенец, которого нельзя было тревожить.

Смерть была. И была страна, в которой все было или ничего не было.

Я пережила Соню. Я теперь навсегда живее, чем она.