Der Traum

Несмотря на всю свою живость и весёлость, она любила одиночество; по утрам и по вечерам, оставаясь одна в своей комнате, она испытывала радость истинного отдохновения: она свободно предавалась ему, и прихотливая игра воображения уносила её в мир грёз. Случалось, что ей удавалось забежать к себе на минутку и днём, и тогда она была счастлива, точно вырывалась вдруг на свободу.

Подумаешь, сколько грязи из-за мужчин! Ведь стоит только двум женщинам сойтись где-нибудь вместе со своими любовниками, как у них тотчас же является желание отбить их друг у друга. Это так уж водится.

Весь Париж был здесь, Париж литературный, коммерческий и веселящийся – множество журналистов, несколько писателей, биржевиков и больше кокоток, чем порядочных женщин. То была странная смесь различных слоев общества, представленного всеми талантами, снедаемая всеми пороками, где на лицах лежала одна и та же печать, печать усталости и нервного возбуждения.

Внизу ли грязь, вверху ли, грязью она и останется…

Я постараюсь быть благоразумной. В конце концов, она твоя жена. Это не то, что изменить мне с первой встречной.

...плохо дело, когда муж оказывается простофилей в первую ночь.

Если ты решила жить с кем-то, чьего прошлого не знаешь, будь готова, что твое голое тело выловят в Токийском заливе.

потому что суха она, как накладная на товар, холодна, как опротестованный вексель, равнодушна и груба, как судебный исполнитель!

Она лишь улыбнулась, и эта улыбка была настолько странной, что ею было сказано всё.

Смех, прозвучавший в торжественной тишине огромной комнаты, поразил слух Фошри; в смехе этом слышался звон разбитого хрусталя.

Медленно восходившая луна скрывалась за лёгкой облачной дымкой и заливала их призрачным молочно-белым светом. Звёзд не было, и весь небесный свод был полон светящейся пыли, дождём сыпавшейся на землю в безмятежном молчании ночи.

Вы правы, я была злой. Но когда ничего не знаешь, ведёшь себя так глупо! Боишься совершить ошибку, не хочешь слушаться сердца и делаешь то, что кажется необходимым.

Девушка слышала, как ручей, ивы, трава, весь знакомый и любимый мир говорят языком её мечты, её надежд и желаний, то, что она ежедневно поверяла этому миру, возвращалось теперь к ней, исходя от него.

Её звонкий смех рассыпался дождём певучих звуков, и прозрачный лепет ручья вторил ей.

Пустырь был наводнён потоками прозрачного, как хрусталь, лунного сияния, свет был так ярок, что в нём рисовались даже тонкие узоры ивовых листьев. И, казалось, малейший ветерок всколыхнёт поверхность этого озера света, в величественном спокойствии уснувшего между большими вязами соседних садов и гигантским корпусом собора.

Она журила его, зная, что у него небольшие средства, но в глубине души была довольна большими тратами на нее: это было единственным доказательством любви, способным ее тронуть.

- Внизу ли грязь, вверху ли, грязью она и останется…

"Любишь кататься, люби и саночки возить!"