Lighthousekeeping

Я вышла, спотыкаясь о плиты солнечного света величиной с города. Солнце было говорливой толпой, праздником, музыкой. Солнце трубило сквозь стены домов и колотило по ступеням. Солнце отбивало время по камням. Солнце отстукивало ритм дня.

Заточенные друг в друге, мы были свободны.

...здесь мое время истекло.
Что ж, придется перетащить это прошлое в будущее, потому что настоящее прогибалось подо мной, словно плохо сколоченный стул.

Покупай или уходи — вот в каком мире мы живем. А любовь ничего не значит.

На следующее утро я проснулась рано, умирая от жажды, вся онемев, потому что никто не высыпается в маленькой постели с немаленьким любовником.

Я так рано приехала встречать тебя, что пришлось дважды вымыть машину, чтобы недоверчивый индиец не прогнал меня. Может, он решил, что я приторговываю наркотиками; машина у меня серебряная, как и я, слегка пижонская и досталась мне явно не за добрые дела. Я старалась быть дружелюбной и купила батончик «Марса», но индиец просто сидел за столом и читал прайс-листы в журнале «Автодилер», чтобы выяснить, сколько я зарабатываю своей преступной жизнью.

Никогда не знаешь точно, откуда приходят звуки ночи.

Покой моей жизни. Я в жизни не была покойна — всегда бежала, так быстро, что солнце не успевало бросить тень. Вот я — прошедшая свой путь до половины, затерянная в сумрачном лесу, без фонарика, без проводника и даже без птицы.

Расскажи мне историю, Пью.
Какую, дитя?
Ту, что начинается снова.
Это история жизни.
Это история моей жизни?
Только если ты сама ее расскажешь.

Попробуйте ткнуть пальцем в цельный предмет — и он рассыпается на отдельные миры.

Мрак смотрел, как она уходит, — так смотрят на птицу, исчезающую за горизонтом, которую видишь только ты, ибо лишь ты следовал за ней.

Жена помедлила. Она заметила его волнение, но не понимала его. Заговорила, но осеклась, взяла увеличительное стекло и стала читать историю о Лазаре.
Мрак попытался представить себе, каково это — лежать в гробнице, без воздуха и света, в полнейшей тишине, и слышать далекие голоса.
«Как здесь», — подумал он.
Как может человек стать собственной смертью, выбрать ее, принять ее и не винить никого, кроме себя? Он отверг жизнь. Ну что ж, тогда нужно извлечь из этой смерти все, что можно.

У него не было причин ненавидеть жену. Женщина без изъянов и без воображения. Никогда не жаловалась и никогда не бывала довольна. Никогда не просила и никогда не давала — кроме милостыни. Скромна, сдержанна, покорна и старательна. Тусклая, словно день у безветренного моря.
От такой заштиленной жизни Мрак начал мучить жену — поначалу не из жестокости, а чтобы испытать ее, возможно — обрести ее. Он хотел ее секретов, ее грез. «Доброго утра» и «спокойной ночи» ему было мало.

Она поставила поднос с привычным видом качественно принесенной жертвы.
— Я надеюсь, тебе понравится, Вавилон, — сказала она, как говорила всегда.
Он улыбнулся и взял холодный чай.

А потом Пью заговорил обо всех моряках, наездниках волн, которым случалось по самую шею уйти в смерть, и они нашли себе последний карман воздуха, твердя, словно молитву, одну историю.

Стивенсоны и Мраки были почти родственниками — вернее, они и были родственниками, но не по крови, а по той беспокойной устремленности, которая отличает некоторых индивидов от остальной массы.

С чего же начать? Это непросто и в лучшие времена, а еще труднее — когда начинаешь заново.

То немногое, что я знала, было утрачено, а здесь все принадлежало кому-то другому. Будь то, что у меня внутри, моим, наверное, было бы легче; но здесь негде бросить якорь.