Цитаты из книги В открытое небо

— Ненавижу зеркала! Они не способны ничего выдумать.

— Но зеркала показывают нам нас самих.

— Зеркала — палачи фантазии. Будь я президентом Франции, я бы запретил все зеркала в общественных местах.

— Ты просто сумасшедший, Тони! Не хочешь видеть правду.

— Правда ни к чему, она ничего не дает. Она печальная. Мы должны выдумать что-то такое, что будет лучше правды.

— Обман?

— Может быть…

— Обман лучше, чем правда?

— Он человечнее. Правда — то, что нам не дано изменить. Правда — это смерть! Мы все умрем, воспрепятствовать этому ничто не может, нам это навязано. А с обманом все не так — его мы можем творить под себя, по своей мерке.

— По мне, так я предпочту правду поэзии, Тони.

Тони устремляет в бумаги взгляд, но ряды цифр быстро его утомляют. Пятерки видятся ему чванными толстяками, а единицы – сухопарыми эгоистами. Не отдавая себе в этом отчета, он вместо сведения баланса набрасывает на полях рисунки: появляется дерево, потом – змея и, наконец, на верхнем широком поле – облако. Здесь дело стопорится. Рисовать облака – самое сложное. Это не всякому удается. Ему думается, что это штука серьезная, столь серьезная, что справиться с этим делом могут только дети. Дети рисуют облака, похожие на мягкие завитки на шкуре барашка.

Как только пациент приходит в себя после анестезии, к изголовью его постели для беседы подходит врач. – Есть вероятность, что вы потеряете способность слышать левым ухом. – Невозможно! Это же трагедия! – Ну все не так страшно. У вас есть другое ухо, оно полностью здорово, так что вы сможете жить обычной жизнью. – Да вы ничего не понимаете! Мне не нужна нормальная жизнь. Если я не буду слышать одним ухом, меня уволят из авиации. – Пока что можно только ждать… – Прооперируйте меня еще раз, сделайте хоть что-нибудь. На риск мне плевать. – С такой инфекцией вы были на волосок от смерти. Радовались бы, что выжили! – Вся штука в том, что я хочу не жить. Я хочу летать.

Сеньор Эрасмо с профессиональной сноровкой вскрывает конверт и начинает зачитывать несколько вкривь и вкось написанных строчек. Сын пишет матери, что работает на фабрике по производству красок, что питается хорошо, что, когда скопит денег, вернется домой… Женщина по ходу чтения кивает, и слезы счастья бегут по ее щекам. – Прошу прощения, сеньор авиатор! – подходит другой горожанин. – А не могли бы вы взглянуть, нет ли там чего-нибудь на имя Леонардо Лючетти Санчес? Тони бросает косой взгляд на сеньора Эрасмо, но тот только пожимает плечами. Так что он снова энергично начинает рыться в мешке. Перед столом вырастает очередь, и образуется импровизированная почтовая контора. Тони не понимает многих слов, обращенных к нему, но зато хорошо понимает все жесты. В этих письмах нечто более ценное, чем золото. Сидя за дощатым столом, ежась в кожаной куртке летчика, на самом южном аэродроме планеты, продуваемом острым, как кинжал, ветром, он видит, как самые разные люди – всех возрастов и состояний – смеются и плачут, извергают проклятия и оттаивают. И чувствует, что жизнь его связана с другими жизнями. Он вручает письма, и сердце его тоже тает.

Однажды по радио он слышал выступление полковника Де-ля-Рока и знает по собственному опыту, что его слова, как вирус, передают веру. И это та вера, которая мобилизует. Та, которая людей объединяет, сначала немногих, затем их число растет, пока не образуется великое братство, радостно выступающее в поход за лучший мир. И когда на пути их правды появляется препятствие, его отодвигают в сторону; если вдруг на дороге растет дерево, его срубают со счастливой евангельской улыбкой ради блага человечества, которое они собой представляют. Потому что те, кто ошибается, естественно, каждый раз не они, а другие. Фашизм превратился в религию, которой не нужны церкви. Единственное, чего он желал бы, так это чтобы Мермоз не забыл, что единственная родина авиаторов – воздух.