— Это была история, которую он мог раскрутить с большим успехом. Он работал внештатным журналистом и надеялся получить от редактора собственную колонку. Поэтому, как я уже упомянул, меня поразило то, что он сказал. Помню, я спросил: «А что такое? Я думал, ты выслеживаешь шляпного вора», а он ответил каким-то странным голосом: «В том-то и дело. Я слишком далеко зашел. Я кое-что нащупал, и мне это с рук не сойдет».

Старший инспектор наклонился вперед.

— Да? — спросил он. — Вы полагаете, Дрисколл думал, что ему угрожает опасность со стороны этого шляпного вора?

— Что-то в этом роде. Естественно, я пошутил на эту тему. Помню, я спросил: «Что случилось? Боишься, что он украдет твою шляпу?» А он ответил: «Я беспокоюсь не о шляпе, а о своей голове».

Миссис Биттон оказалась вовсе не застенчивой. Она уверенно вошла в комнату размашистой походкой, излучая энергию. Это была стройная женщина лет тридцати, крепкого, как у пловчихи, телосложения, с лучистыми карими глазами, прямым носом и насмешливым, но решительным ртом. Ее светло-каштановые волосы были убраны под плотно сидящую синюю шляпку; под облегающим пальто с широким меховым воротником угадывались очертания полной груди и довольно пышных бедер. Взглянув на сэра Уильяма, она слегка смутилась. <...>

— Мы подойдем к этому через минуту, миссис Биттон. Если не возражаете, давайте по порядку. Для начала осмелюсь сказать, что вы посещаете Тауэр не в первый раз. Разумеется, вас интересуют... э-э-э... здешние исторические ценности.

На ее лице появилось насмешливое выражение.

— Это действительно по-джентльменски — таким образом спрашивать меня о моих делах. — Ее взгляд метнулся к сэру Уильяму. — Я полагаю, Уилл уже рассказал вам обо мне. Он считает, что меня не интересуют затхлые руины и тому подобное.

Генерал Мэйсон был уязвлен: слово «руины» потрясло его. Он вынул сигару изо рта.

— Мадам, — вмешался он, — простите, я вам напомню...

Генерал Мэйсон прервал ее с холодной учтивостью:

— Мадам, могу я попросить вас не использовать это слово? Стражников в Башне называют йоменами, а не бифитерами. Этот термин применяется...

— Прошу прощения. Конечно, я не знала. Слышала, как люди их называют между собой, вот и все. Я показала на то место, где находится каменная плита с надписью, что тут людям рубили голову, знаете ли, и спросила у биф... у сотрудника: «Это здесь была казнена королева Елизавета?» А он чуть в обморок не упал. Пару раз откашлялся и говорит: «Мадам... э... королева Елизавета не имела чести быть... ах... я имею в виду, королева Елизавета умерла в своей постели». А потом перечислил всех людей, которым там отрубили голову; и тут я спрашиваю: «А она от чего умерла?», а он: «Кто, сударыня?». Я говорю: «Королева Елизавета», а он издал какой-то забавный звук.

Боже праведный! Я знаю, где начинается вся эта литературная галиматья о детективах! С этого греческого философа из «Диалогов» Платона! Он всегда меня бесил. Парочка греков прохаживается себе на лоне природы, никого не беспокоя, и вдруг этот проклятый философ говорит: «Бонжур»… Или как они там говорят по-гречески… «Бонжур, джентльмены, у вас на сегодня что-нибудь запланировано?» Разумеется, у его друзей ничего не запланировано, как, впрочем, и всегда. Такое впечатление, что у них в Греции не было никаких дел. Тогда Сократ говорит: «Ладно. Давайте присядем здесь и поговорим». После чего он предлагает им разрешить несколько вопросов… Сам-то он, конечно, знает ответ. Это не какие-нибудь важные вопросы вроде «Что вы думаете об ирландской проблеме?» или «Кто в этом году выиграет Мартовские иды – Афины или Спарта?». Нет, это обязательно должен быть какой-нибудь ужасный вопрос о душе. Сократ задает вопрос. Начинает говорить один из его друзей и болтает на протяжении девяти страниц, после чего Сократ грустно качает головой и говорит: «Нет!» Тогда в разговор вступает другой парень и занимает своей трепотней страниц эдак шестнадцать. И Сократ только вздыхает. Следующая его жертва трещит до самой темноты, и Сократ отвечает: «Возможно». И они ни разу не попытались восстать и треснуть его головой об обелиск. Мне именно это хотелось сделать, когда я читал «Диалоги», потому что он никогда не говорит, что он имел в виду…