Мы все еще мыслили категориями работы, труда. Впоследствии нас поразило, как же глубоко мы заблуждались.

– Не удивляйтесь, но найти подходящего кандидата трудно именно по части внимательности, – сказала она. – Отвлекаемость – вот проблема.

– По правде говоря, – сказала Оливия, стоя за кафедрой в Париже, – что даже сейчас, спустя столько веков, при всех наших технологических достижениях, научных знаниях о заболевании, мы все равно не всегда знаем, почему один человек заболевает, а другой – нет, или почему один пациент выживает, а другой умирает. Болезнь пугает нас своей хаотичностью, ужасающей беспорядочностью.

Если подсесть на опасные дозы, мир открывается совсем в ином свете. Вот что значит иллюзия?

Если сказать им, что колонизация ужасна, то сам собой напрашивается вопрос: «А что ты тут тогда делаешь?»

Если есть удовольствие в действии, то есть и умиротворение в неподвижности.

Конечно, мы могли бы стать более цивилизованными, чем одержимый внук викинга-разбойника.

– Молодой человек, – изрек отец, – мы принесли этим людям не что иное, как цивилизацию…
– Однако нельзя не заметить, – возразил Эдвин, – что в конечном счете они предпочитают свою, собственную цивилизацию. Некоторое время они вполне обходились и без нас, не так ли? Несколько тысяч лет?

…Из-за первобытного, безотчетного ужаса, слишком постыдного, чтобы произнести вслух: если назовешь по имени нечто, вызывающее страх, может ли это нечто обратить на тебя внимание?

Согласно гипотезе симуляции, не исключено, что вся наша реальность – симуляция.

Расстояния невыносимы, если все время о них думаешь.

Увиденное в молодости порой не запоминается.

– Пытается пробиться в Австралии, – говорит Эдвин. – Судя по письмам, доволен.
– Что ж, мало кто из нас может этим похвастаться, – говорит Томас. – Шутка сказать – доволен. Чем он там занимается?

Могут ли неудачи преследовать дом?

Джессику все оскорбляло, что неизбежно,  если человек только и занят тем,  что ищет,  чем бы оскорбиться.

Ведь большинство из нас умрет весьма не кульминационно. Наша кончина останется почти никем незамеченной. Наши смерти послужат сюжетными линиями в повествованиях окружающих нас людей.

– Я полагаю, у каждого свое представление о том, что такое крупное событие.

Вот так, пишешь книгу с вымышленной татуировкой, а затем она становится реальностью. Ну, после этого почти все представляется возможным. Она видела пять таких татуировок, но каждый раз поражалась не меньше, замечая, как вымысел просачивается в реальный мир и оставляет следы на коже.

– Насколько я знаю, вы состоите в браке с мужчиной, – сказала интервьюер. – Когда вы встретили своего мужа, что вам сразу подсказало, что вы любите его?
– Ну, – сказала Оливия, – пожалуй, ощущение узнавания, если это возможно. Я помню, что когда встретила его в первый раз, то посмотрела на него и поняла, что он сыграет в моей жизни судьбоносную роль. Можно ли это считать ответом на вопрос?

– Именно. Хорошо. Вопрос первый: ваше любимое алиби?
– Мое любимое… алиби?
– Да.
– Даже не знаю… если мне не хочется что-то делать, я просто говорю, что у меня другие планы.