Цитаты из книги Рискующее сердце

Дело длилось недолго, и я вскоре освободился, а поскольку почтовая карета отправлялась лишь на следующее утро, то впереди меня ждал целый день в незнакомом городе. Это всегда вызывает во мне радость, ибо нигде дух мой не чувствует себя более свободно, чем в сутолоке гавани, набитой чужим трудолюбивым народцем. Такое просветленное настроение еще более укрепляется в тех случаях, когда язык обитателей мне непонятен; например, когда я был с Уэлсли в Индии, просветление не покидало меня неделями. Возможно, причина в том, что глаза становятся нашим главным органом, и мы начинаем яснее видеть, как разыгрывается спектакль жизни. Тогда человеческая суета предстает перед нами словно на сцене — простой и вместе с тем наделенной глубоким смыслом. Открывающиеся одна за другой картины излучают яркий свет, а повседневность обретает духовную силу, как если бы речь шла не о торговле и общении, а о неких чудодейственных событиях. Мир делается легче и прозрачнее, а мы, как незримые существа, движемся в нем смелее и свободнее. Мне иногда кажется, что в суете восточных базаров люди и вещи как будто освещены факелами и сами излучают красное свечение.

Мне, впрочем, приходит в голову, что если остановить на чём-то свой взгляд, скажем, на осином гнезде, то сразу же начинаешь замечать другие прежде скрытые вещи, как караулящий дичь охотник или солдат в дозоре. Впервые мысль о такой эротической связи возникла у меня в детстве, когда мы играли в прятки в одном старом доме. Начиная наблюдать за какой-нибудь точкой, вступаешь в особое отношение с миром вообще, а перед тем, кто постигает одну тайну, неожиданно раскрывается и множество других. То же самое, но на более низком уровне можно сказать и об изобретателе; просто решить быть им нельзя, но можно им стать, заняв позицию изобретателя. Оттого-то люди с подобными наклонностями часто бывают более удачливыми в самых различных областях.

Убеждение

Берлин

Мы должны различать, знаем ли мы нечто просто или к тому же убеждены в этом. Между узнанным и при- обретенным через убеждение существует такая же разница, как между усыновленным и родным ребенком. Убеждение есть некий духовный акт, который осуществляется в темноте, — тайное нашептывание и глубокое внутреннее согласие, неподвластное воле.

Даже самое тщательное изучение не выходит за рамки известного духовного приближения. А между тем, не замечая того, мы продолжаем прилагать наши усилия даже тогда, когда лампа гаснет. Мы не только учимся во сне, но и сон поучает нас. Однако теперь мы постигаем уже не слова, предложения и заключения, а удивительную мозаику, составленную из фигур. Мысли предстают перед нами как ритмические водовороты, системы же как архитектура. Мы пробужда емся с таким чувством, будто в нашем внутреннем ландшафте проложила себе путь новая река, или будто мы упражнялись с непривычным оружием.

Так мы постигаем тайное учение, которое таит в себе любой язык высокого ранга, пряча его за по- крывалом слов. Только такие сообщения имеют убе дительную силу; однако понимание возрастает в нас лишь тогда, когда их семена падают на плодородную почву.

Нам дано некое отношение к миру как целому. Если наше внимание чрезмерно привлекает какая-то его часть, дух добавляет к ней недостающее как некое целебное средство.

Вместе с тем данное обстоятельство свидетельствует о нашей слабости, которая заключается в том, что целое мы можем постичь, лишь постепенно проживая жизнь. Мы двигаемся не по прямой линии, а волнообразно, не по ступеням, а от одной экстремальной точки к другой. Отклонения подобного рода нужно считать чем-то неизбежным, они относятся к самой жизни, к ее пульсирующей стихии, которая обнаруживается даже в дыхании или сердцебиении. И все же свой духовный путь мы проходим подобно стрелке часов, шагающей по циферблату в такт с маятником.

Получается так, что в течение многих лет или многих поколений мы постепенно открываем в себе зрение более высокого порядка, нежели то, которым мы обладаем в каждый из предшествующих моментов, годов или поколений. Кто понимает это, тот способен постичь многие противоречия нашей природы. Мы часто бываем несправедливы, и тем не менее от эпохи к эпохе все лучше видим то, что прежде было скрыто от нас страстями; наше суждение все точнее попадает в цель. Несмотря на все те ничтожные вещи, которые нас занимают, мы больше и больше проникаемся чувством чего-то великого и неподдельного. Какую бы власть ни имел над нами дух эпохи, мы в силу своего зрения везде будем вести против него вечный процесс. И что бы мы ни делали, везде будем обнаруживать способность к дополнению целительного свойства.

В сфере науки скудость наших усилий тоже бросается в глаза. Здесь мы уподобляемся не столько слепцам, сколько глухонемым, которых какой-то шутливый господин пригласил на грандиозное оперное представление. На сцене мы видим целый ряд примечательных событий и, в конце концов, улавливаем их связь с движениями, производимыми оркестром. Мы делаем огромное множество проницательных и небесполезных наблюдений. Однако от нас навсегда будет скрыто, что все описываемое и выстраиваемое нами — стихии, атомы, жизнь, свет — обладает собственным голосом.

Три состояния — ключи ко всем переживаниям: опьянение, сон и смерть. И поэтому никогда не переведутся дикие кутилы, упивающиеся жизнью, весёлые и мрачные аристократы грёз, воины, ландскнехты, искатели приключений — короче говоря, те, кому безразличен весь этот мир работодателей и работовыполнителей, торгашей и денег. Да не собьет их ничто с толку и да не обманутся они относительно своего места в мировой иерархии, ибо их грёзами образуется и приносится в жертву любой строй! И никакой строй не нужен, если в нём не осуществляется великая грёза.