Рискующее сердце

Не только наши глаза, но и наши чувства похожи на зеркала тем, что направлены вовне, а на тыльной своей стороне слепы. Глаз обращен к нам своим tapetum nigrum. Так мы живем, спрятавшись сами от себя в мертвой зоне. Наше лицо, наши движения на экране кажутся чужими; мы не узнаем свой голос, записанный на пластинку. Даже простой фотоснимок заставляет нас смутиться; часто мы не хотим признавать себя на нем. Как врачи, мы не можем исцелить себя; как художники, как авторы мы не можем судить о собственном стиле.

Рабочий кабинет, собравший жизнь во множестве ее форм, наводит на мысль о мастерской часовщика, где большие и малые стрелки движутся по сотням разноцветных циферблатов. Взгляд видит необыкновенно остроумный механизм, и неважно, на каком из его колесиков он задержится, — на зонтике ли медузы, открывающемся и закрывающемся в ритме дыхания, или на крошечном пузырьке в теле одноклеточного животного, пульсирующем в такт сердцебиению.
Каждый из этих больших и малых маятников закреплен в точке, где находится центр всех времен. Оттого тиканье жизненных часов придает чувство уверенности, и я разделяю вкус князя де Линя, этого симпатичного рыцаря и прирожденного воина, окружавшего свои замки с вереницами голубей на крышах просторными увеселительными садами, где были кусты, полные гнезд, оживленные пастбища, клумбы с жужжащими пчелами и порхающими бабочками и пруды, зеркальную гладь которых непрестанно возбуждали ударами плавников сытые карпы.
Поистине символы жизни окружают нас, как часовые.

Несколько выигрышей дают игроку больше, чем деньги; они дарят ему ту самую веру, в которой мы глубоко нуждаемся, а именно веру в то, что мы состоим в заговоре с миром, в согласии с ним. Когда шарик останавливается на нашем поле, когда выпадает наша карта, мы испытываем редкостное наслаждение — наслаждение потаённой материальной интеллигенцией. В действительности счастье есть не что иное, как элементарная форма интеллигенции — когда нам везет, сами вещи, сам мир думают за нас, думают вместе с нами.

Тайны, скрытые в южном море, бесконечно заманчивы для привыкших к тусклому свету глаз северян. Краски наземных животных, скажем, насекомых, тоже обогащаются и умножаются по мере приближения к жарким поясам: они контрастируют друг с другом, становясь более яркими, металлическими, резкими и вызывающими. Но только море придает своим обитателям легкую элегантность и мягкость тонов, радужное сияние редких стеклянных форм, удивительную нежность и глубину бренных существ. Эти краски более фантастичны и скорее принадлежат ночи, чем свету дня, — для защиты им нужна темно-синяя бездна. Своими сочными фиолетовыми и темно-красными пятнами, выжженными на тонкой плоти белого, розового или желтоватого фарфора, они иногда напоминают известные сорта орхидей, например стангопею, — ведь эти цветы тоже любят вечную темно-зеленую ночь туманных и густых лесов. Есть нечто удивительное в том, что это сияние вдыхает душу как раз в самые хрупкие влажные творения жизни и изливается из самого ценного и уязвимого органа человеческого тела — из глаза.