Зима, когда я вырос

Недавно мы были в гостях и познакомились там с двумя женщинами из Польши. Они сидели в лагере, но уцелели; они смотрели на меня с жалостью. В их глазах я был маленьким евреем из Европы, у которого погибла вся семья. Они спросили, в каком лагере были мои папа с мамой. Я не мог ответить на этот вопрос. Они много о чём расспрашивали меня и смотрели на меня большими понимающими глазами. И сами много рассказывали. О трупах и газовых камерах в лагерях с немецкими названиями. Тогда дядя Аарон заплакал. А я — нет. Я обрадовался, что наконец-то хоть что-то узнал. [...] Понимаешь, в комнате сидели люди, не видевшие войны, да и вообще, да и вообще-то не видел войны, а эти две женщины очень даже её видели. И кому из них я был ближе? Я не мог понять. мне никто не делал больно. И я не видел, как другим делают больно. И всё же со мной всё было иначе, чем с теми, кто во время войны жил в Америке. Я завидовал этим двум женщинам. Думаю, они это поняли. "Спрашивай, — сказали они, — мы тебе всё расскажем. Ничего не знать — это хуже всего".

- Почему здесь у вас цензура? - спросил Зван.

• Не понимаю, о чём ты говоришь, мальчик, - сказала тётенька. - У нас производится тщательный отбор книг, с педагогической точки зрения, да-да, здесь есть книги, которые можно читать для развлечения, и книги поучительные. Мы отделяем зёрна от плевел.
• А комиксы - это, конечно, плевелы?
• Не хочу о них даже разговаривать!
• А "Гекльберри Финн" у вас есть? - спросил Зван.
• Нет, - библиотекарша взглянула на Звана с испугом.
• Там рассказывается о мальчике, который дружит с негром, - пояснил Зван, - о юном беспризорнике, который курит трубку и ругается с вечно пьяным отцом.

• Лучше уходите отсюда!