Adventures Among Birds

Мы — цивилизация шума, и чем шумнее мы становимся, тем хуже нам слышны те изящные инструменты, которые созданы для тишины: они теряют свое древнее очарование и в конце концов уходят в утиль. В гонке громогласных инструментов за валовым выходом шума основным фаворитом является пианино, и чем больше грома из него извлекается, тем восторженней звучат аплодисменты. В этом, как и во многом другом, кроется обратная сторона нашего развития; и если даже в музыке, производимой человеком, самые нежные, самые деликатные инструменты больше не радуют, а иногда и раздражают нас своим немощным звуком — как можем мы надеяться получить удовольствие от лучших образцов пения птиц: тончайших, едва различимых напевов, производимых трясогузками и коньками, каменками и чеканами, серогрудыми крапивниками и пеночками-весничками, коноплянками и тростниковыми камышовками. Всё, что мы умеем сказать об этих мелодиях, так это поставить их в один ряд с чем-то успокаивающим: журчащим лепетом горного ручья по выстланному галькой ложу, шепотом ветра в листве, шумом дождя.

Редкая удача свидания с птицей, о которой так давно мечтал, сличение ее с нарисованным в уме портретом и портретами ее ближайших родственников и, на десерт, включение реального портрета в галерею птиц, развешанную в моем сознании, — в мой храм, в мою главную любовь, — дарят мне чувство радости, вероятно, куда более острое, чем может испытать человек, ничем не скованный. В моем маленьком триумфе я подобен бедному книголюбу, которому иногда, каким-то чудом, удается заполучить вожделенный томик. Листать его, читать его, боже, какое счастье, и что об этом счастье может знать богач с его многотомной библиотекой? Конечно, бедный книголюб мечтает об ином порядке вещей: ему хочется больше досуга и денег для книжной охоты; ему не помешает наследство от какого-нибудь помершего дядюшки, которое развяжет ему руки на книжном рынке, и тогда он купит такое, о чем раньше не мог и мечтать

Как объяснить восторг, охватывающий меня при виде этого зрелища, своей силой затмевающий все иные восторги и дарящий мне заряд радости на много дней вперед? Очевидно, что не просто усиленным, удвоенным или во сто крат умноженным удовольствием от созерцания одной птицы. То не просто знакомое старое чувство, возведенное в степень, здесь появляется что-то, выводящее чувство на новый уровень. Представьте милый вашему глазу пейзаж, но вот вы поднялись на гору и осматриваете те же виды с более высокой точки, и вас охватывает совершенно новое чувство — разбежавшийся горизонт высвобождает бескрайность, величие, не веведомое настроенному на земные плоскости взгляду. Вашим органом чувства становится возвышенность. То же самое происходит, когда вы видите и слышите стаи и скопления больших птиц — это внезапное высвобождение дикой жизни в ее самых благородных проявлениях: ликующей свободе, мощи и величии

Как правило, я выхожу на прогулку по насыпи где-то в три, чтобы застать диких гусей, как раз в это время летящих со своих пастбищ в сторону моря, но вот беда, чересчур высоко для поджидающих их бедолаг с ружьями. Бедолаги эти иногда так отчаиваются, что готовы подстрелить всё что угодно летающее, даже серую ворону. И не забавы ради — уйти с полной обоймой им не позволяет гордость; один такой бедолага уверял меня, что если потушить ворону с какой-нибудь птицей — чибисом, например, или травником, кроншнепом или чайкой, или кто там еще отыщется в кладовой, — с голода получится очень даже ничего