Утром за окном — белая пустота, Пьяный двор затопило вязким туманом. Говорят, его прядут лесные мертвецы, закидывают рыболовной сетью на район, тянут-потянут — кого затащат к себе сегодня?

Голос по ту сторону экрана рассказывает про лес.
Говорят, сойдешь с протоптанной дорожки — и земля начинает хрустеть под ногами: то там, то тут сереют кости-черепа.
Говорят, там когда-то было кладбище, потом могилы разорили, и мертвецы переродились в деревья.
Говорят, у мертвецов есть хозяин. Приметит — поминай как звали.
Говорят, если повезет, если попросить как следует, если хозяин позволит — лес исполнит любое желание.

И вот мне снова двенадцать, снова реанимация, снова больница, и я зову Женю, мечтаю о Жене, спасаюсь мыслями о Жене, уговариваю себя быть сильной ради Жени, не плакать – «наверняка ей сейчас так же, как мне, или даже в десять, сто раз невыносимее», – и еще не знаю, что нас с Женей больше нет. Теперь есть я, Женя и Юра, всегда – я, Женя и Юра

Если уеду, то брошу не только Джен, но и себя. Подведу того мальчишку, который туманным утром стоял в Пьяном дворе, сжимая нож, и ненавидел себя так сильно, что едва мог дышать. А потом нашел дом здесь, в этом лесу, и стал самим собой.

Я выбираю тебя не только потому, что одинок, нуждаюсь в друзьях или семье.
А потому, что теперь знаю наверняка: ты - единственно правильный выбор.
Только мой и ничей больше.

На потолке мигает лампочка. Она, наверное, не хочет погаснуть навсегда — и судорожно ю вспыхивает, только чтобы потухнуть опять. Раз за разом теряет частичку прежней себя. Раз за разом ближе к темноте.
Зачем упрямо загораться снова и снова, если финал очевиден?

Чьи-то руки больно хватают за лодыжки — падаю, — меня подхватывают, скручивают, несут, похоже, к дверям-жвалам, как маленького глупого агнца или как языческий дар. Но я продолжаю хохотать и вырываться, вырываться и хохотать, и мой смех искрится в сером сумраке коридора, заставляет жаться тени по углам, пугает их до смерти, нет, нет, нет, еще не все потеряно, еще я — не потеряна, еще...

Не перескакиваю — перелетаю с пола на стул, со стула на стол, опрокидываю стакан за стаканом, тарелку за тарелкой, танцую, танцую, танцую танцуютанцую тнцуютнцую - все быстрее, быстрее и быстрее, вот-вот — из трения кожи о воздух родится пламя, и я сгорю, освобожусь, выпорхну пеплом в форточку, зацеплюсь за загривок ветра, долечу до леса, напитаю его собой и по весне прорасту травой — стану частью зеленого и дикого моря, плотью от плоти, духом от духа, и все закончится, все точно закончится.

Нельзя привыкать к ненормальному.
Даже если мир вокруг сошел с ума, даже если для него это норма — и особенно если для него это норма, — важно кричать, что это не так. Но как не привыкнуть, когда вокруг каждый день одно и то же?

Переход — как понарошковая смерть, как яд: если пить в малых дозах, то организм привыкает, — но есть столько других «если»... Когда идешь на ту сторону, знаешь: всегда что-то может пойти не так. Всегда есть вероятность, что понарошковая смерть превратится в настоящую. А какая она, настоящая, есть ли после нее та сторона, да и вообще хоть что-нибудь — не знает никто. Даже Крысолов.
Из настоящей смерти не возвращаются.

Кажется, Женя в тебе начала умирать еще до леса. В тот день, когда в нашей жизни появился он. Странный мальчишка, который смотрел на тебя так же, как ты — на меня.
Он так и не понял смысла фразы «третий лишний». И никак не оставит нас в покое.
Но этот вопрос я решу. Вечно терпеть его рядом я не собираюсь.

Плакать я все равно не умела.
Последний раз я попыталась это сделать на похоронах отца, еще до школы. Но не смогла. Вместо этого - расхохоталась. Я смеялась, смеялась, смеялась - и не могла остановиться, задыхалась смехом, захлебывалась им, тонула в нем. Но никто, конечно, не пришел на помощь.

Рик продолжает разглядывать библиотеку, берет с полки томик Бродского, мой подарок Джен на прошлый день рождения. Кажется, Рик безошибочно находит мое, вычисляет мое, забирает мое — это его талант. Листает книжку, читает заметки на полях.
Наши с Джен.
Только наши.
Только для нас.

Кера... Черт. Снова Кера, запретная страница памяти на букву «К», мнемоническое правило для запоминания: «К» — как кабала, капкан, конец, катастрофа, «К» как проКлятие, как нарушенная клятва самой себе.

Конечно больно, но это не страшно. Совсем не страшно. Эта боль — другая, хорошая, эта боль стоит всего — и вчерашнего вечера, и всех последующих вечеров.

Даже если заранее буду знать, что выбор — неправильный.

А мне хочется исчезнуть, умереть прямо здесь и сейчас - и заодно уничтожить что-то раз и навсегда и никогда, никогда, никогда больше не позволять ему быть мной.

Кажется, я больше не смогу встать. Если я нужна лесу, если он хочет выпить меня до конца - может, пусть так и будет? Может, лучше не сопротивляться, может, лучше лечь и уснуть навсегда, напитать собой деревья, прорасти по весне иван-чаем, растечься цветочным шепотом над рекой?