— Я никогда не умел любить страну, сказал Мориц. — Только людей.

Войну быстрее объявить, чем выиграть.

Иногда я задаюсь вопросом, жила ли я когда-нибудь на самом деле. Или всегда была лишь частью чьей-то жизни.

После того, как мы некоторое время помолчали о его отце, мы меняем тему и молчим о его семье.

Разумеется, он осознавал необходимость защищаться. Но презирал слепое повиновение, отмирание чувств, эрозию гражданской морали.

«Приехать на родину» – это не состояние, а утопия на несколько поколений. Родина – это не свить гнездышко, а, скорее, стать активной частью коллектива, который именно сейчас и создает свой дом.

Когда разоблачается ложь, то всегда теряется красота. Ведь в отличие от истины, красота не цельная, а состоит из искусно скомпонованных фрагментов. А вот истине всегда приходится вступать в отношения с уродством.

Если память — это конструкция настоящего, то легче жить с пустотой, чем с грузом слишком большого знания.

Людей объединяет не цвет кожи. А то, чего не видно. Табу, с которым ты вырос. Трещина в семье. То, чего не хватает.

В жизни наступает момент, когда ты вдруг видишь в родителях не только отца и мать, а обычных людей, возможно даже детей, которыми они когда-то были. Обычно этот момент наступает позже, когда человек взрослеет. Родители теряют свою ауру непогрешимости, как рухнувшие с небес на землю боги, и мы даже пугаемся, что они столь похожи на нас в своей уязвимости. Но именно это разочарование позволяет взрослеть не в их тени, а рядом с ними.

— Мориц однажды сказал: чтобы исказить правду, необязательно лгать. Достаточно опустить часть. Он научился этому у нацистов.

Иных вещей недостает именно тогда, когда понимаешь, что они упущены окончательно.

Морщины не так сильно старят лицо, как горечь от обманутого доверия.

А быть может, человеческий глаз — не просто оптический инструмент, но окно в душу: он видит то, что ему нужно увидеть, каким бы неприметным оно ни казалось, и отсекает то, чего не хочет видеть, даже если оно буквально бросается в глаза.

Сколько же самомнения было во мне, когда я считала, будто со мной случилось нечто из ряда вон выходящее, а на самом-то деле проще некуда: в Берлине появилась еще одна разведенная женщина, и все, а ведь где-то умирают люди.

Потому что не всегда можно говорить обо всем. Потому что надо позволить человеку хранить свои секреты, чтобы уберечь свои собственные. Потому что есть место, где необязательно соглашаться друг с другом, чтобы уживаться вместе...

некоторые люди просто кажутся честными, даже не будучи таковыми.

Морис все же чувствовал себя шарлатаном. Он никого не убивал. Но он и не потерял никого в войну. Никого, кроме себя прежнего.

Он слишком молод, чтобы убивать, и слишком молод, чтобы умирать.