Цитаты из книги White Oleander

Теперь я и без звонка знала, что мать Зовет меня обратно. Я слышала ее голос, моя кровь шептала се имя.

Как и Берлин, я погрязла в руинах и чувстве вины. Я страдала, но и сама была причиной горя.

Вот этого откровения я и желала на самом деле! Веры в неподвижные звезды.

Требовательные мужчины ее никогда не привлекали. Главным должно быть ее желание, ее огонь.

Может, дело в ядовитой земле Лос-Анджелеса, ее ненависти и черствости, о которых мы предпочитаем не думать? Может, растение. сконцентрировало все это в своих тканях и оно не источник яда, а очередная жертва?..

Красный и белый - цвета брака, - пояснила Клэр.

Я чувствовала себя точь-в-точь как Билли Холидей - как будто уже выплакала все слезы и этого мало.

Мне так больше нравилось. Красота обманчива, лучше демонстрировать боль и безобразное лицо.

Раны давали извращенное удовлетворение радость, что они видны и останутся шрамы. Какой смысл носить боль внутри? Вспомнила девочку с расцарапанными руками из детского центра. Она была права: пусть, черт дери, будет видно!

«Любовники, убивающие друг друга, спишут все на этот ветер».

Она кивнула:

- Мать хвалила твой ум. И, по-моему, недооценивала.

- Ну полюби меня! - шептал он. - Полюби меня, devushka, все равно умирать.

Он не спускал с меня глаз. Я чувствовала его напряженный, немигающий взгляд, однако не беспокоилась. Он не был похож на взгляды других парней, дерзкие, сальные и агрессивные. То был взгляд художника, , внимательный к деталям, впитывающий правду без предвзятости. Когда я в ответ посмотрела на него, он удивился, но глаз не отвел.

Спрашивает меня? Это же он у нас умный! Он мужчина, который твердо стоит на земле, говорит, когда нам просыпаться и когда идти спать, какой канал смотреть и что думать про испытания ядерного оружия и реформу социальной системы. Это он надежно держит мир в гладких руках, как большой баскетбольный мяч. Я беспомощно уставилась на него, в ужасе, что он не знает, способна ли Клэр на самоубийство. Он же муж! А я кто? Приемный ребенок.

Примеряла меня, как одежду. Только нужна ей была не я, а ее шестнадцать лет.

- Ну а если бы?

- Запрещено моей религией.

Пот стекал у меня по груди в озеро пупка.

На мне, можно сказать, был семейный альбом Клэр. Бабушки по матери и двоюродные бабки по отцу, женщины в изумрудной тафте, бархате и гранатах. Время, место и характер, заключенные в камень и серебряную филигрань.

Клэр все это знать не требовалось. Я хотела, чтобы мир для нее оставался прекрасным. И в школе у меня все всегда было хорошо.

Пять строчек репетировали неделю. Такого перфекционизма я никак не ожидала! Думала, актеры просто становятся перед камерой и играют.