Цитаты из книги White Oleander

Люди, которые отрицают, кто они и через что прошли, рискуют больше всех.

Люди просто хотят быть любимыми. В этом и загвоздка со словами, они слишком четкие и определенные, негибкие — стул, глаз, камень. Не отражают чувства, всегда что-то остается за кадром

— Почему ты просто не мог любить ее хоть капельку больше?

— Оставайся, если хочешь.
Заветные слова. Однако теперь, когда он их произнес, я вдруг поняла, что предпочитаю слоняться по бульвару Сансет вместе с другими беспризорниками, спать на пропахшем мочой одеяле на ступенях церкви и есть из мусорных баков итальянского кафе. Не могу оставаться здесь без Клэр!

И все же я его понимала. Мне тоже нравилось, как она пахнет. Я была готова сколько угодно сидеть на ее постели, когда она заплетала мне французскую косичку, и вдыхать ее аромат.

Пора поумнеть и ничего не ждать от жизни, а я опять во власти «стокгольмского синдрома».

Интересно, какие экстравагантные метаморфозы претерпел мой образ, пройдя по канализационной системе его мозга?

...невозможно собрать в одном месте кучу травмированных детей и не превратить его в тюрьму или психиатрическое отделение.

Мой отец — силуэт, образ, сотканный из неизвестности, фигура из дождя.

Нужно ее разбудить, дать пощечину, заставить походить, напоить черным кофе. Я рассказала про японского моряка, который дрейфовал четыре дня и покончил с собой.

— Его нашли через двадцать минут! Он еще не остыл!

На улице жужжала газонокосилка. В душном воздухе разливался сладкий запах жасмина. Клэр вздохнула, наполняя кислородом грудную клетку с острыми, как лезвия газонокосилки, ребрами.

— Сколько можно дрейфовать, глядя на пустой горизонт?

Я напоминала самой себе картину «Падение Икара». Видны только ноги, а крестьянин с коровой продолжают пахать.

Она выдумывала правила — и неожиданно они оказывались начертаны на Розеттском камне, поднимались со дна Мертвого моря или смотрели на вас со свитков династии Тан.

Мама выбрала белую кобылу под номером семь, из-за имени — Гордость Медеи.

Будь я поэтом, писала бы про людей, которые работали ночами, мужчин, которые грузят товары на поезда, ласковых медсестёр в травмпункте, ночных дежурных в отелях, водителей катафалков, официантов в круглосуточных кафе. Они знают мир. Знают, как ценно, когда помнят твоё имя, и сладость риторического вопроса "Как дела? Как дети?". Знают, как долго длится ночь, с каким звуком уходит жизнь.

Мир мужчин. Но что это значит? Что они свистят, пялятся, выкрикивают вслед гадости  и надо терпеть, иначе изнасилуют или побьют? Мир мужчин значит, что есть места, куда женщин не пускают. Что у них больше денег, нет детей, за которыми нужно круглосуточно смотреть.

Прошло шесть трудных лет, и, как любой ребенок, ты валишь вину на всемогущую мать. Мысль о том, что она тоже может быть жертвой, тебе в голову не приходила.

“ что ж, кто угодно может купить «ягуар» и увидеть красоту в японской ширме двухтысячелетней давности. я предпочитаю быть знатоком забытых рек, цветущей горчицы и розового отлива на угольной шее голубя. ”