Цитаты из книги White Oleander

Перед глазами еще стояла женщина в красном халате. Она умоляла, ползала на коленях на виду у соседей. И другая – на крыше, на ветру, тихая и странная. Женщины с таблетками, ножами, женщины, красящие волосы. Женщины, смазывающие ради любви ядом дверную ручку, готовящие слишком много еды, устраивающие стрельбу в детской. Я знала, как заканчивается эта пьеса, и не хотела больше никаких проб. Это не смешно и не забавно – русская рулетка с тремя пулями.

Мне стало страшно. Вдвоем они и правда могут что-нибудь провернуть. Букет из олеандра и белладонны легко превратится в лавровый венок.

Клэр засмеялась, точно зазвонили колокольчики, подтянула колени к подбородку, обхватила их руками и посмотрела так, что захотелось спрятать этот взгляд в бутылку и убрать ее на хранение, как дорогое вино.

Люди, которые отрицают, кто они и через что прошли, рискуют больше всех. Они, точно лунатики на канате, машут руками и хватаются за воздух.

Люди, которые отрицают, кто они и через что прошли, рискуют больше всех.

Люди просто хотят быть любимыми. В этом и загвоздка со словами, они слишком четкие и определенные, негибкие — стул, глаз, камень. Не отражают чувства, всегда что-то остается за кадром

— Почему ты просто не мог любить ее хоть капельку больше?

— Оставайся, если хочешь.
Заветные слова. Однако теперь, когда он их произнес, я вдруг поняла, что предпочитаю слоняться по бульвару Сансет вместе с другими беспризорниками, спать на пропахшем мочой одеяле на ступенях церкви и есть из мусорных баков итальянского кафе. Не могу оставаться здесь без Клэр!

И все же я его понимала. Мне тоже нравилось, как она пахнет. Я была готова сколько угодно сидеть на ее постели, когда она заплетала мне французскую косичку, и вдыхать ее аромат.

Пора поумнеть и ничего не ждать от жизни, а я опять во власти «стокгольмского синдрома».

Интересно, какие экстравагантные метаморфозы претерпел мой образ, пройдя по канализационной системе его мозга?

...невозможно собрать в одном месте кучу травмированных детей и не превратить его в тюрьму или психиатрическое отделение.

Мой отец — силуэт, образ, сотканный из неизвестности, фигура из дождя.

Нужно ее разбудить, дать пощечину, заставить походить, напоить черным кофе. Я рассказала про японского моряка, который дрейфовал четыре дня и покончил с собой.

— Его нашли через двадцать минут! Он еще не остыл!

На улице жужжала газонокосилка. В душном воздухе разливался сладкий запах жасмина. Клэр вздохнула, наполняя кислородом грудную клетку с острыми, как лезвия газонокосилки, ребрами.

— Сколько можно дрейфовать, глядя на пустой горизонт?

Я напоминала самой себе картину «Падение Икара». Видны только ноги, а крестьянин с коровой продолжают пахать.

Она выдумывала правила — и неожиданно они оказывались начертаны на Розеттском камне, поднимались со дна Мертвого моря или смотрели на вас со свитков династии Тан.

Мама выбрала белую кобылу под номером семь, из-за имени — Гордость Медеи.