Цитаты из книги White Oleander

— Я никого к себе не подпущу, — сказала я наконец, рисуя аптечный пузырек с буталаном на коврике у ее кровати. Яркие розовые пятнышки на фоне темного ковра.

— Почему?

Почему? Потому что я устала от мужчин. Стоящих в дверях, подходящих слишком близко, пахнущих пивом или виски пятнадцатилетней выдержки. От мужчин, которые не идут с тобой дальше приемной в больнице, которые уезжают в сочельник. Мужчин, которые хлопают дверью, которые внушают любовь к себе, а потом передумывают. Целый лес парней, из-за каждого куста на тебя пялятся, хватают за грудь, машут деньгами, мысленно опрокидывают тебя и берут то, что считают своим.

Потому что у меня перед глазами до сих пор стоит женщина в клетчатом красном халате, ползущая по ступенькам крыльца. Женщина в белом кимоно на крыше, под раскаленным ветром, решительная и молчаливая. Женщины с таблетками, с ножами, женщины, красящие волосы. Женщины, мажущие яд на дверные ручки из-за своей любви, готовящие столько блюд к приезду мужа, что их невозможно съесть, стреляющие почти в упор. Потому что это игра, я знаю уже, чем она кончается, и не хочу пробоваться ни на одну из ролей. Это даже не игра случая, когда захватывает азарт. Это русская рулетка

Тело, думала я, упрямый, жестокий факт. Философу, который сказал, что люди мыслят и поэтому существуют, было бы полезно провести час в родильном отделении Уэйт–Мемориал–Хоспитал. Вся его философия изменилась бы. Сознание со всеми своими высокими мыслями, прекрасными устремлениями и верой в собственную значительность так тонко, тоньше паутины. Смотрите, как легко оно срывается, как исчезает при первой же вспышке боли. Задыхаясь на узкой постели, Ивонна стала почти неузнаваемой, распадаясь на пучки нервов, горячие ткани, полости, воды, часы, тикающие в крови. По сравнению с мощным древним телом человеческая личность — облачко, призрачный дым. Тело — единственная реальность. Мне больно, поэтому я существую.

Однажды мать написала о реках, сравнила их с женщинами. Сначала девчонки, ручейки в обрамлении лесных цветов. Затем стремительные потоки, которые пробивают гранит и низвергаются со скал, бесстрашные и неодолимые. Потом полезные медлительные воды, которые несут корабли с грузом и канализационные стоки. В их подсознательной глубине жиреют и вырастают до размера барж сомы, и во время небывалого шторма, какие случаются раз в сто лет, они разливаются, забывая обещания и супружеские клятвы, и затопляют окрестности на мили вокруг. В конце концов река сдается и, истощенная родами, малярийная, растекается на заболоченные ручейки, впадающие в море гладкие бусины и застежку кораллового цвета. Жемчуг был не белым, а теплого светло-бежевого оттенка, с узелками между бусинами, чтобы, если порвется, потерять только одну. Хотелось, чтобы и в моей жизни были такие же узелки – и все не развалилось бы, даже если порвется

Мои матери. Словно гости на сказочных крестинах, они наградили меня своими дарами. Щедрость и знание мужчин от Оливии. Нежность и вера от Клэр. Марвел помогла проникнуть в тайну американской семьи, Ники научила смеяться. Ивон, mi hermosа[29], дала мне настоящую, кровную мать, не за решеткой, а где-то внутри. Рина украла гордость, но показала, как пользоваться отходами, тщательно выбирать то, что можно восстановить и перепродать.

Я хранила все дары. Любящие или небрежные, эти руки вылепили меня такой, как есть. Амелия Рамос, вонючая, как скунс, стерва, научила стоять за себя и колотить по решетке, пока не получу желаемое. Старр хотела меня убить, но она же купила мне первые туфли на каблуках и дала возможность задуматься о Боге. Кого из них я брошу?