Выпускница

Помните, нет на свете порока хуже лжи! Ложь — это начало всякого зла!

— Нет слова «не могу», Тамара, — произнесла я, ободряя ее улыбкой, — слово «не могу» выдумали слабые, беспомощные люди.

...облегчить страдания тех, кто приносит нам неприятности, значит отплатить добром за зло, а это лучшее благо…

...живите — не заживайтесь, сидите — да не засиживайтесь!

— Стыдись, Маня. Обжора! Как не стыдно! — дернула ее за пелерину Вольская.
— Ах, отстань, — вспылила она, — есть не может быть стыдно!

Детские души отзывчивы на искреннее участие и ласку и умеют ценить их.

Одно сознание того, что я могу принести пользу страдающему человеку, уже есть великая награда для меня!

Pour etre belle, il faut souffrir!
(Чтобы быть красивой, надо страдать!)

— Жалеть надо одинаково добрых, злых, честных и нечестных, Тамара! Несчастье равняет людей перед Богом...

«Рано или поздно, — рассуждала я, — каждый человек должен умереть… Все мы подвластны неизбежному человеческому року, и если мне суждена смерть здесь, в ауле, то я умру с сознанием своей правоты — умру за правое дело, как умирали тысячи миссионеров в дальних странах, которых убивали дикие фанатики за смелое распространение веры…»

Безумный восторг охватил все мое существо… «Я спасена, я жива, я избегла смерти! — кричало и пело что-то, ликуя, внутри меня. — Я жива! Я могу двигаться, говорить, думать и радоваться. О, что это за огромное, за чудесное счастье!» Только тот, кто стоял на краю могилы, тот может понять меня и мою бешеную радость, необъяснимую словами!.. Я захлебывалась от восторга… Я жадно глотала чистый воздух, дивный, ароматичный воздух Гори, и плакала счастливыми, радостными слезами…

— Стыдись, Маня. Обжора! Как не стыдно! — дернула ее за пелерину Вольская.
— Ах, отстань, — вспылила она, — есть не может быть стыдно! Вот вы разыгрываете воздушных фей с Валентиной, питаетесь для вида лунным светом и запахом фиалок, а по ночам они едят, Николай Петрович, ужас как едят, если бы вы знали! Недавно целую курицу собственную съели…

Но ничего не бывает в жизни, что бы не имело конца.

— Успокойтесь, Тамара, — поспешила я сказать, — я буду вам говорить «ты», как только узнаю вас покороче. Я говорю «ты» только моим друзьям, а чтобы быть моим другом, надо постараться мне понравиться.

— Эх вы, синьорина прекрасная! И когда только вы свои уши в руки возьмете да слушать меня на уроках будете, а еще обожаете! Хороша, нечего сказать!
— И вовсе я вас теперь больше не обожаю, — «отрезывала» Бельская, — вы все путаете, Григорий Григорьевич, сколько раз я вам говорила: не я… а Хованская… Я ей передала вас с тех пор, как вы мне нуль поставили.
— Ах, извините, пожалуйста! — комически раскланивался Вацель. — Так, значит, уж передали? Ловко же вы мною распоряжаетесь, девицы!

Это дикий цветок, взлелеянный самой природой Востока, такой же дикой, как он сам, и оторвать его силой и грубостью от родной почвы - значило бы погубить его.

Я живу на свете, чтобы радовать других и себя...