Они Журавли

Папа напоминал престарелого Гарри Поттера. Взъерошенный, печальный. Он словно пережил самую страшную трагедию в жизни, что испещрила его молодой лоб преждевременными рытвинами. Победил сильнейшего в мире чёрного мага, но никогда о нём не говорил. Не хвастался мне – примитивному маглу своим героизмом.

«Я встала на ноги. И продолжу вставать, сколько бы раз не упала, сколько бы болячек не вспыхнуло на коленях, порезов, ран и заноз. Я буду бороться, буду идти вперед, буду жить, так как решу. Шапка упала с головы. Я не пыталась сделать падение максимально незаметным, как делают фигуристы. Я человек. Мы падаем, мы раздираем кожу, но мы встаем, чтобы идти.»

«- Чтобы влюбиться доста-
точно нескольких минут.
Чтобы возненавидеть - хва-
тит одной.»

-Это радиоактивные кролики виноваты, Кира. Спроси у бабушки. Она подтвердит.

Если непреодолимо давит ощущение, что все в округ косячат, то может косячишь всё таки ты сам, а не они?

Костя и Максим. Я снова наморщилась. Дружила с одним, влюблюсь во второго. Только все перепутала. Дружить надо было с помолвленным, а влюбляться в холостого.

-Ой, Кирюша…переломы срастаются, затягиваются ожоги, как и жизнь, которую ты упускаешь, пока живешь в прошлом.

- Считай, разминка. Ты что будешь в джинсах с дырками на коленках катать?
-Ага.
-Не «ага», а да».
-Да, поправила я камеру, нарочно демонстрируя все до единой дыры, - это одежда часть меня. Меня рвут на куски, но я всё ещё держусь на обрывках нитки.

-Чтобы влюбиться достаточно нескольких минут. Чтобы возненавидеть – хватит одной.

Звезды живут целую вечность. Миллиарды лет. И столько лет, умноженные втрое, я бы целовала Костю, но взрыв нашего поцелуя с рождением сверхновой любви закончился черной дырой. Чем заканчивается во вселенной абсолютно все.

Родители походили на кошку с собакой, воспитывающие хомяка. Всю подростковую жизнь я балансировала на канате, один конец которого привязан к виляющему собачьему хвосту, а второй к пушистому кошачьему.

Он стоял за стеклом, пока за его спиной текла река таких же белых ходоков, кто в шортах, кто в шлёпанцах, кто в бейсболках. Я летела на Запад, он на Восток. Вот только он был вороном, а не журавлём. Он никогда не вернётся следом за своей парой, он попросту сменит пару на новую ворону.

Боже, как прекрасно что – то не знать! Как упоительно испытывать эту жажду и делать первый глоток! Наконец – то я испытала это! Незнание и обретение!

Не могу сказать, что была счастлива. Счастье – всего лишь слово. У слов есть определения. У ощущений определений нет. Как понять, когда ты счастлив? Если знаешь, придётся сделать чувство академическим термином. А в счастье ничего академического нет. Оно неописуемо. Оно гипотетично. Оно материя о недоказанной несуществующей науке. Оно больше из веры. Оно просто есть.
Было.
Сейчас.
Во мне.

«Роксана… Ну кто ещё оденется в розовое, когда внутри одна лишь серость. Или нет. Не буду обижать благородный цвет серых журавлей. Пусть внутри Роксаны будет цвет ржавчины».

Я знала теорию, но кто живёт жизнь по учебнику. Вся моя боль, мой поиск, мои ошибки… мои чувства и слёзы всё было здесь – во мне – подо льдом и на льду.

В юности пара лет разницы – пропасть. В зрелости всего лишь щель.

-Такое место, где за потраченное в никуда время, тебе платят деньги, а ты тратишь их опять в никуда.

Сломанное крыло – перелом его души – не тела. Тело Кости выжило, но что осталось? Был ли он полон жизни или походил на набитую журавлиными перьями подушку для битья.

Фотографию сестёр я отдала отцу, а помаду сунула в карман. Он не был против. Он вообще стал выглядеть иначе. Из Врифиндора его перевели в Слёзырин. Глаза красные, узкие, больные и воспалённые.