Caligula

Это был крупный мужчина с огненно-рыжими волосами. Свой блестящий шлем он держал в руке, бугрящейся огромными мускулами и покрытой сеткой шрамов. В Нарбоне этот Ветрий, как его, кажется, звали, считался героем, и на римскую публику он уже успел произвести впечатление.
– Кто даст десять тысяч? – провозгласил распорядитель аукциона.
Ответом ему была гробовая тишина. Наконец Гай изобразил озабоченность и спросил:
– Ты не заметил, как кивал Сатурнин?
Распорядитель нахмурил лоб и обернулся на дремлющего сенатора. Голова старика поднималась и опускалась в такт его дыханию. Ланиста нервно откашлялся и объявил:
– Десять тысяч от сенатора Сатурнина.
– Пятнадцать, – тут же отозвался император.
Вновь воцарилась тишина. Распорядитель замер в неуверенности, но, наткнувшись на взгляд Калигулы, понял, что должен делать. Он дождался, когда голова Сатурнина опять опустится, и провозгласил:
– Двадцать от сенатора.
Я почувствовала себя дурно. Это же издевательство какое-то! Хотя, конечно, брат именно этого и добивался.
– Двадцать пять.
Кивок.
– Тридцать.
– Пятьдесят.
Кивок.
– Шестьдесят.
– Семьдесят.
Кивок – согласие на восемьдесят.
Время шло. Солнце нещадно палило на раскаленную арену и на тех, в чьем присутствии Сатурнин, сам того не ведая, спускал свое состояние на рыжеволосого галла. Наконец, когда мы все уже проголодались, один из сенаторов взял свою судьбу в свои руки и потихоньку ткнул локтем спящего старика. Тот встрепенулся и открыл глаза.
– А вот и последняя ставка, – усмехнулся Калигула.
– Сенатор Сатурнин дает девять миллионов двести двадцать тысяч сестерциев, – произнес распорядитель аукциона, в его голосе звучали и смущение, и сочувствие.
Сатурнин заморгал – он ничего не понимал. Сенатор, который разбудил его, наклонился и зашептал ему на ухо пояснения.
Старик потерял сознание.

А потом случилось ужасное. Совсем пожилой патриций Сатурнин, один из наиболее уважаемых и заслуженных представителей сенаторского сословия, заснул. На лице императора сменилось полдюжины разных выражений. Он не совсем понимал, как реагировать на такое оскорбление. Когда этот калейдоскоп замер на ехидной ухмылке, у меня перехватило дыхание. Сатурнин был близким другом двоих из тех сенаторов, нашедших свой конец в кровавой бойне посреди атриума Минервы, и я поняла, что брат мысленно соединяет старика с заговором. Меня чуть не затошнило от дурных предчувствий – до того зловеще заблестели глаза Калигулы. То была не внезапная вспышка гнева, которым он всегда был подвержен, а нечто новое. Нечто пугающее.
– Сидите тихо, вы все, – прошипел Калигула через арену.
Неохотно, но беспрекословно сенаторы подчинились. Ланиста объявил следующий лот – галльский гладиатор со сциссором[6]

К моему удивлению, на арене появился распорядитель и стал одного за другим выводить гладиаторов, чтобы показать их покупателям. Я ожидала, что Калигула готовит какой-то злой розыгрыш, а не настоящий аукцион.
Чуть позже стал понятен замысел моего брата. Первым был представлен ретиарий из Вифинии с трезубцем и сетью. Чемпион в каком-то захолустье на востоке, а в Риме пока успел выжить в трех боях. Ставки начинались от тысячи сестерциев – и это очень дешево даже за неопытного новичка. Некоторые сенаторы приободрились. Казалось, что день все-таки испорчен не безнадежно. Поначалу нерешительно, но затем все активнее торг вели трое из приглашенных. Они состязались друг с другом, пока цена не достигла восемнадцати тысяч сестерциев, и тут широколицый патриций по имени Корнелий Котта объявил, что для него ставки слишком высоки. Оставшиеся двое успели поднять цену до двадцати тысяч, и все указывало на то, что выиграет старший из них.
– Двадцать одна тысяча, – подал голос Гай.
Двое сенаторов, делавших ставки, уставились на Калигулу. Император же продает гладиаторов, а не покупает! Севшим голосом старший сенатор отозвался:
– Двадцать две.
Его соперник ухватился за свой шанс и вышел из торгов.
– Двадцать три, – сказал Калигула.
Старый сенатор упал духом, поняв, что происходит. Он прохрипел:
– Двадцать четыре.
– Тридцать четыре, – весело отозвался Калигула.
У старого сенатора глаза полезли на лоб.
– Мой император…
– Валерий, делай ставку.
Сенатор поник. Он проиграет императору, потому что выиграет ретиария. Об альтернативе невозможно было даже помыслить.

И, несмотря на это, Виниций, Лепид и я не оставляли попыток направить Калигулу на путь компромисса. Нет, с общим его курсом мы были согласны, а возражали только против довольно неразборчивых методов. Сенаторы действительно пытались убить императора; они и правда оказались продажными и трусливыми, как он и подозревал. И все-таки мы считали, что нельзя настраивать против себя всю элиту Рима – это слишком опасно. Если сильно давить на гибкий предмет, рано или поздно будет отдача. Брат, подстрекаемый внезапно обретшим могущество Каллистом и теми немногочисленными патрициями, которые сплотились вокруг него, возражал: народ и армия его поддержат, а до сената ему дела нет – пусть хоть пойдет и утопится.

Калигула отошел к своему креслу и широким жестом обвел зал. – Помните те записи о судебных разбирательствах, которые вел мой предшественник и которые были публично сожжены в Велабре два года назад? Уверен, что помните, ведь в тех опасных документах упоминаются и ваши имена! Так знайте: в императорском архиве осталась копия этих записей. Я подберу хороших, неподкупных людей и поручу им изучить, что в них содержится. Если какое-то из обвинений окажется обоснованным, то виновные будут наказаны. Это следовало сделать еще тогда, при восшествии на трон, но в те дни я наивно мечтал о новой эре доверия, хотел вычеркнуть из истории ваши прегрешения, убежденный, что они были лишь следствием порочности Тиберия. Теперь вижу, что они – следствие порочности самого сената. Как же неискушен я был, оказывая доверие этому сборищу бесчестных, испорченных детей! Впредь подобной ошибки не совершу. Итак, сегодняшнее заседание отменяется. Следующее будет созвано только после того, как я вырву из этого поля все сорняки.
При этих словах главные двери курии распахнулись. Никто не шевельнулся.

По лицу Сабина я видела, что каждое слово Калигулы – правда. Сенатор мог надеяться только на изгнание, хотя я сомневалась, что брат в его нынешнем состоянии духа позволит ему взойти на корабль. Мне вспомнился Макрон, упавший на колени в лужу собственной крови, а ведь он был уже на пристани. Будущее не сулило Сабину ничего хорошего.
– Юний Приск! – рявкнул Калигула и резко повернулся еще к одному сенатору, тот побелел. – Список твоих грехов слишком уж длинен, чтобы зачитывать его здесь, но думаю, у тебя один выход – лишить себя жизни, как подобает доброму римлянину, не дожидаясь, когда я раскрою глаза по крайней мере четверым, стоящим здесь: они растерзают тебя прямо немедленно за то, что ты сделал. – Приск был забыт, а взгляд Калигулы перескочил на следующую жертву. – Гней Домиций Афр! Твоя идея высечь на камне посвящение в мою честь греет мне душу. Точнее, грела бы, если бы я не знал, что это лишь попытка задобрить меня. Да-да, мне известны подробности того, как ты незаконно приобретал землю. Сенека!
Дородный сенатор и писатель шагнул вперед и с искренним недоумением уставился на императора – он явно не понимал, что плохого сделал.

В помещение, которое находилось справа, вливался поток сенаторов. Я тоже двинулась туда, но остановилась, так как брат почему-то направился к атриуму.
– Ты иди, – махнул он мне рукой. – Я подойду через несколько минут. У меня тут пара небольших дел.
Я кивнула, преторианцы остановились на почтительном расстоянии от дверей, и лишь четверо из них провожали меня к входу в зал заседаний.
Перед тем как войти, я вдруг встала как вкопанная. Какое-то сверхъестественное чувство предупреждало меня, только я не могла понять о чем. Мимо протискивались сенаторы, кивая уважительно сестре императора. Преторианцы с заметным нетерпением ждали, когда я наконец сделаю последний шаг внутрь, чтобы они могли разойтись по своим местам.
Что-то было не так.
Я даже успела повернуться, перед тем как раздался крик.
Голос брата. Ему грозила опасность.
Я метнулась на крик раньше, чем смысл происходящего дошел до сопровождавших меня солдат, однако мне мешали стола и палла, да и ростом я была ниже. Поэтому за тридцать шагов, отделявших зал заседаний от атриума, меня обогнали не только эти четыре преторианца, но и еще шестеро из тех, кто был дальше. Все преторианцы и ликторы отреагировали мгновенно, хотя большинство не помчались на крик, а образовали защитную линию. Они понимали опасность блокирования входа.
Я добежала до угла атриума, заглянула во двор и перестала дышать.

Император по-прежнему пользовался популярностью среди римлян, его забрасывали цветами и провожали восторженными выкриками. Перед Калигулой шагали его ликторы с церемониальными фасциями, я шла сразу за ним, и по обеим сторонам от нас преторианцы в белых тогах сдерживали напор толпы. День выдался яркий, с ноткой морозной свежести в воздухе, но солнце уже растопило белизну, и мир сиял обновленной влажной красотой. Несмотря на непривычность того, что я делала, мне казалось, все складывается замечательно: народ любит императора, армия его обожает и с восторгом воспримет объявление в расчете на возможные награды и славу, и даже сенат, вопреки обыкновению, идет на диалог. На самом деле именно поэтому мне следовало насторожиться, ведь один из важнейших уроков моей жизни гласил: ждать катастрофы надо тогда, когда все складывается хорошо и счастливо.

Я не сразу решилась открыть ему решение брата, но все же пришла к заключению, что Лепид входит и всегда входил в число тех немногих, кому он доверял.
– Гай собирается развестись с Лоллией Паулиной. Брат думает, что она бесплодна.
Лепид бросил на меня странный взгляд, который я не смогла расшифровать. Он как будто был удивлен и в то же время смущен.
– Это так и есть? – спросила я. – Лоллия в самом деле бесплодна?
Надо отдать должное Лепиду – вид у него был пристыженный и даже виноватый. Но он по-прежнему молчал.
– Значит, она не может иметь детей, – утвердилась в своих подозрениях я. – И ты знал. Когда тебе это стало известно? Или ты с самого начала был в курсе?!
– Узнал несколько дней назад… – ответил Лепид грустно, но каким-то образом эта грусть немедленно выдала его с головой. – Когда случайно встретился с братом ее бывшего мужа… Он сенатор…
Но я уже не слушала. С Лепидом мы были знакомы с раннего детства, я хорошо его понимала. За скорбно поджатыми губами я сразу разглядела темный тайник в его душе. Он лгал, и мы оба это знали.

Пока наша повозка карабкалась от озера вверх к главной дороге на Рим, я наконец смогла расспросить Лепида о том, что меня озадачило еще в самом начале нашего визита к брату.
– Что за идея со списком женщин? – поинтересовалась я, морща в догадках лоб.
– Я просто ухватился за твою мысль и подбросил первые варианты, что пришли в голову, – ответил он. – Ты правильно сказала. Нужно найти ему жену. Только на этот раз выбрать тщательно, ведь первые два брака закончились плачевно.
– Вот я и спрашиваю: что это за список? Близкая родня? Потаскушки? Крепкие духом женщины? И почему такой упор ты сделал на Лоллии Паулине? Кстати, я не слышала, чтобы она жаловалась на свой брак. И главное – почему не дать Гаю самому сделать выбор?

Всю вторую половину дня моя прислуга прибирала в доме и запасала еду. Даже успели навести порядок в ближайших садах. Калигулу мы больше не видели. Он укрылся от нежеланной суматохи в каком-то тихом углу. К заходу солнца вилла стала более или менее пригодной для жилья. Я велела остаться там половине своих рабов, чтобы они помогали поддерживать виллу в этом состоянии, и строго-настрого приказала исполнять мои инструкции, а не моего брата. Главным над ними назначила единственного раба Калигулы. Он ведь остался с императором, когда другие бежали, и тем доказал свою преданность.

– При дворе нынче с полдюжины красавиц, – быстро заговорил он, – любая из них готова полюбить тебя, любая сможет родить тебе детей. – Поскольку брат никак не возразил на это, Лепид, приободрившись, улыбнулся и продолжил уже смелее: – Скажем, Юлия Друза?
– Кузина, – буркнул Калигула. – Причем близкая. Мы же не Птолемеи. Мы, Цезари, предпочитаем дальних кузин.
Я не знала, шутит брат или, как ему свойственно, язвит. В любом случае у меня отлегло от сердца – так хорошо было услышать привычные интонации! Лепид, похоже, рассудил сходным образом:
– Ну, тогда Эмилия Секстия? Она тебе вообще не родня, а улыбка у нее такая, что и у самых сильных мужчин колени подгибаются. – (Калигула только фыркнул презрительно.) – А как насчет Сервилии Сораны? За плечами – двое мужей и семеро детей, и снова в поисках любви, как говорят. Или, может, Марция Барбатия? Или вот – Лоллия Паулина! Кстати, это отличный вариант. Она несравненная красавица, эта Лоллия. Да, она замужем за наместником Македонии, но, по слухам, ненавидит его и будет счастлива, если ее освободить от этих уз. Наконец Калигула поднял руку:
– Лепид, прошу, остановись, а не то дойдешь до того, что предложишь мне жениться на Ливилле. Мне безразлично, кто будет хозяйкой моего дома. Судя по всему, ты знаешь придворных дам лучше других. Так выбери одну и пришли ко мне. Если она сможет тут жить, то пусть остается.

– Друзилла пришла бы в ужас, если бы увидела, что ты делаешь, – прошептала я.
Теперь Калигула сфокусировал взгляд, а его кулаки сжались и разжались. В глазах его мелькнула злость, и хотя рассчитывала я на другой ответ, лучше такой, чем никакого. Увы, сравнение с Тиберием не помогло, напоминание об истории претория – тоже, и даже имя Друзиллы не возымело достаточного влияния. Может, поднять какой-то важный вопрос, не связанный с Друзиллой или нынешним тяжелым состоянием Калигулы? Как еще отвлечь его от тягостных мыслей?

– Да, я пытался убрать тебя, – гордо заявил Силан. – Гемелл тоже вскорости ушел бы со сцены, ибо был он таким же больным и порочным, как и все племя Цезаря.
Калигула грозно свел брови:
– И ты бы посадил на трон Макрона, так? Или себя? Кого?
Силан вскинул руки:
– Какая разница? Главное – чтобы твоя династия не имела отношения к Риму, а императором может быть кто угодно.
Последний нищий имеет такое же право властвовать над Римом, как и ты. И почему бы не вернуться к республике? Почему бы не отдать власть в руки сената? Он прекрасно управлял Римом не одну сотню лет, пока ваша стая не вцепилась во власть хищными когтями.
Калигула онемел. Я тоже. Да и что можно ответить на подобные заявления?
Потом брат слегка повел рукой. Один из германцев, стоящий к нам ближе остальных, вытащил из ножен свой клинок и бросил его на пол. Тяжелый северный меч ударился о мрамор, заскользил и замер перед Силаном. Ни слова не говоря, Гай уставился на тестя.

Послышался какой-то хрип, и я нагнулась к постели больного. Калигула пытался говорить.
– Что? Что, Гай?
Он подавил приступ дрожи, чуть приподнялся на подушке, сжал зубы и просипел, будто каждое слово давалось ему с мучительной болью:
– Я… могу умереть.
– Боги не допустят, чтобы еще один сын Германика оставил этот мир! – с жаром возразила я, и Калигула слабо улыбнулся.
– Мне нужно кое-что сделать… на случай… ты понимаешь?
Я замотала головой:
– Гай, ты обязан поправиться! Макрон и Силан что-то замышляют. Они таскают повсюду Гемелла, как будто он уже сменил тебя. А этот идиот старается задобрить горожан, чтобы те поддержали его. И мне кажется, что заболел ты не без помощи Макрона. А может, и Силан приложил руку.
Я приготовилась спорить, но, к моему удивлению, брат только кивнул с загадочным выражением:
– Ливилла, Макрон частенько жаловался, что ты недолюбливаешь его. Это заставило меня задуматься, и я наблюдал за ним еще до того, как это случилось… <...> Тиберий был ужасным человеком, но он преподал мне один очень важный урок, за что я ему теперь благодарен.
– Я нахмурилась, и брат, хотя и был едва жив, не удержался от смешка. – С тех пор как мы вернулись в Рим, я постоянно принимал крошечные дозы различных ядов, чтобы повысить свою устойчивость к ним. К счастью, я извлек урок и из собственных действий и пил вытяжку из ягод абруса. Мой недуг – последствия того самого красного яда, я уверен в этом.
В полном изумлении я отступила на шаг.
– Да, – подтвердил Калигула и усмехнулся. – Я сам познакомил Макрона с абрусом, и в знак благодарности он меня им же и отравил.

Это были важные перемены, и во мне вспыхнула надежда.
– Император поправится? – спросила я у лекаря, стоящего по другую сторону ложа.
Тот неопределенно пожал плечами:
– Я бы хотел ответить утвердительно, госпожа, но пока в этом не уверен. Скорее всего, худшее уже позади. Нужно сказать, я поражен живучестью его организма. Куда более сильные и крепкие мужчины уже скончались бы. По-моему, император – необыкновенный человек. Завтра к полудню мы будем знать точнее. Если в стуле больше не увижу крови, то можно надеяться на счастливый исход. Бог милостив, император справится.
– Боги милостивы, – рассеянно поправила я, хотя вовсе не собиралась спорить о религии с иудеем. Он же в ответ снисходительно улыбнулся мне, как будто знал что-то такое, о чем мне не было известно.

– Казна, как любезно подсказывает нам сенатор Кальвизий Сабин, не в состоянии предоставить нужные средства, по крайней мере, до тех пор, пока не поступили свежие налоговые сборы. И потому недостающие суммы будут покрыты из моих личных средств.
Сенаторы восхищенно притихли. Об этом благодеянии сложат легенды. Оно поднимет репутацию Калигулы во всех уголках империи. И вдруг…
– Вот так новый император покупает нашу преданность! – фыркнул Сабин.
Дыхание у меня перехватило. Калигула разом побледнел, и всю базилику накрыло толстое одеяло тишины. Я думала, что брат сейчас взорвется, но он просто глянул в сторону на кого-то невидимого, и через миг из толпы зрителей вышли крепкие мужчины и окружили сенат. На них были такие же белые тоги, как и на большинстве остальных горожан, но те, кто часто бывал при императорском дворе или на Палатине, могли различить под их одеяниями характерный бугор на правом боку. Это был спрятанный меч, и он выдавал в них преторианцев.
В базилике по-прежнему царило молчание, однако появление этих новых широкоплечих, невозмутимых участников заседания не осталось незамеченным, и за считаные секунды вокруг Сабина образовалась пустота. Тот не сдавался, но напрочь лишился поддержки среди сенаторов. К худу ли, к добру – так Калигула показал, что слабым императором он не будет.
– Я вдруг заметил, что здесь невыносимо душно, – с утомленным видом заявил мой брат, при этом буравил Сабина взглядом. – Хорошего дня.

– Я не могу согласиться на осуждение памяти Тиберия, – провозгласил Калигула и, едва рассерженный Сабин открыл рот, чтобы возразить, остановил его властным жестом. – Не дави на меня, ибо мое решение окончательно. Однако я готов сделать одну уступку тем, кто по-прежнему испытывает обиду на моего предшественника: похоронят его как обычного гражданина и члена семьи в мавзолее с его предками, но в память о тех, кто по его вине был убит или обездолен, ни погребальных игр, ни указа о прославлении и обожествлении не будет. Никто не скажет, что Тиберий восседает среди других богов или что он подобен богу так же, как Август. Храмов в его честь не воздвигнут. Так я повелел. Опять наступила долгая пауза. Сенаторы вокруг Сабина закивали в знак если не согласия, то понимания. Сам же смутьян имел вид недовольный, но, осознавая, что поддержка тает под натиском контраргументов, тоже – через силу – кивнул. Он и Калигула еще некоторое время мерили друг друга взглядами, пока наконец какой-то смельчак не поинтересовался, как обстоят дела с завещанием Тиберия.