Caligula

Предсказание Агриппы о скорой смерти Тиберия как будто стало толчком: император заболел и уже в полной мере так и не поправился – одна хвороба почти сразу сменяла другую, не давая возможности отдышаться и окрепнуть. К февралю император больше времени проводил в своих покоях, чем выходил на люди и занимался делами, а его перерывы на дневной сон все учащались и удлинялись. Скопление мокроты в горле, бесконечные кровотечения из носа и жестокие головные боли стали постоянными спутниками дряхлеющего императора, и, как бы ни старались лекари, медленное и неуклонное увядание продолжалось.

Мы пытались спасти ее. Акушерка… – Раб облизал пересохшие губы. – Ей нужно было выбирать. Мы умоляли ее сделать выбор между младенцем и матерью, но она отказалась. Хотела спасти обоих. И сделала все, чтобы уберечь мать и помочь ребенку появиться на свет, но чудеса ей неподвластны. Они оба умерли и теперь обрели покой.До меня дошло, что слышит это не только мой брат – муж Юнии, – но и Силан. Ее отец. Силан стоял за спиной Калигулы с пепельным лицом. Я видела, что у него подогнулись колени, и, чтобы не упасть, ему пришлось обеими руками вцепиться в перила. Он не произнес ни слова, только издал глухой стон.
– Оба? – выдохнул мой брат, впиваясь взглядом в глаза раба, и тот молча и горестно кивнул.
– Все ли я верно расслышал? – раздался еще один голос, и я глянула в сторону императорских покоев. Оттуда по террасе шагали Тиберий и Гемелл.
Мой брат выпрямился и посмотрел на императора.
– Насколько я понял, акушерка не сумела спасти моих жену и ребенка, – негромко, без эмоций произнес Калигула.

К смерти я уже настолько привыкла, что по Друзу слез почти не лила. Помнится, подумала тогда: надо готовиться к следующему известию – о том, что Агриппину до смерти забил супруг. Потом еще мучилась от чувства вины за то, что эта мысль не привела меня в ужас. Во время одного из редких визитов Друзиллы на виллу Юпитера я с болью призналась ей, что даже кончина Друза не пробилась сквозь твердый панцирь, которым словно обросла моя душа. Мы же достославные дети Германика. Я должна бы чувствовать тоньше, реагировать острее. Редкий случай – в тот раз Друзилла сумела стать для меня огромным утешением. Оказалось, что и она, наш нежный цветок, встретила новость о смерти брата с немым, печальным смирением, а не скорбным плачем

На острове Пандатария скончалась наша мать. Она умерла в неволе от истощения. Узнав о ее ужасной участи, я с рыданием убежала в свои покои и там выла, и билась, и расталкивала толпы невидимых неприкаянных мертвецов в поисках той, которая меня вскормила. Брату пришлось пустить в ход все свое умение убеждать, чтобы вырвать меня из тисков безумного отчаяния, после чего я упала ему на грудь и долго и безутешно плакала. Калигула не проронил ни слезинки, но я видела, как стиснул он челюсти, как дрожит мышца над скулой. Краткость послания, в котором сообщалось о смерти матери, ничуть не смягчила удар.

– Ты открыто высказываешь свои соображения, – с интересом отметил Калигула. – Редкое качество в наше дни и весьма опасное. Именно оно погубило моих родных.
Силан рассмеялся:
– Льщу себя надеждой, что хорошо разбираюсь в людях, и ты мне кажешься человеком, на которого можно смело положиться. Сестра твоя производит такое же впечатление, а поблизости больше никого нет. Гай, надеюсь, твой брак с моей дочерью будет долгим и счастливым. Своих сыновей у меня нет, и хотя сын моего брата продолжит род, я всегда чувствовал себя обделенным. Если ты согласишься на более дружеские отношения со мной, чем подразумевают наши новые роли, то я окружу тебя заботой, как родного сына. Само собой, – поспешил он уточнить, – я не претендую на то, чтобы заменить тебе отца, чье имя живет в истории и служит примером того, что значит быть настоящим римлянином.
Мой брат обычно выносил суждение о человеке в первые мгновения встречи с ним. Это была одна из характерных его черт, которую лично я склонна считать недостатком.

– Не знаю, успею ли я стать тебе хорошим сыном, – сообщил он Силану с неожиданной откровенностью.
– Почему же?
– Есть при дворе люди, поставившие себе целью уничтожить меня и остальных детей Германика даже после того, как Сеяна постигла заслуженная участь.
Силан медленно кивнул и снова улыбнулся:
– Юный Гай, не все так плохо. При дворе Тиберия достаточно змей и скорпионов, да и… – Силан перешел на шепот, – да и сам император порой бывает опасен. Но я уже два десятилетия лавирую между предательскими течениями двора и буду рад помочь тебе найти безопасный путь через его водовороты. Сомневаюсь, что существует хоть одна тактика выживания при императорском дворе, о которой я не знал бы; впрочем, до меня доходили слухи, что и ты не новичок в этой игре. Весьма вероятно, я смогу тебе помочь. Пойдем, Гай. Давай поговорим.

– Подойди к ней, – негромко посоветовал Калигула. – Оторви ее от супруга хоть на полчаса и постарайся поднять ей настроение.
В наш диалог вклинился новый голос, и на этот раз от неожиданности вздрогнули мы оба – и я, и брат.
– Вряд ли он долго пробудет с нами.
Мы обернулись и увидели Силана, тестя Калигулы. Он стоял, сцепив руки за спиной, и покачивался с пятки на носок.
– Прости – кто? – переспросила я нового собеседника.
– Супруг вашей сестры. Лонгин – человек с амбициями, но без воображения. Вскоре он начнет уговаривать императора дать ему какую-нибудь должность. Вероятнее всего, ему предложат незначительный административный пост, но не знаю, согласится ли Лонгин, ведь он метит в консулы.

Калигулу облачили в дорогую тогу, и за ним следовал ликтор в парадном одеянии и с церемониальными фасциями – связкой прутьев и топориков, потому что одновременно с бракосочетанием Гай заступал на должность квестора. На самом деле титул был пустым звуком. Он потребовался только для того, чтобы у брата появилось соответствующее звание для вступления в брак с назначенной ему невестой. Император вовсе не собирался выпускать нас из своих лап. Конечно же, он не позволит Калигуле уехать в Рим и исполнять обязанности квестора.

В начале лета наступил день, когда все наконец упаковали и на пристани выстроилась небольшая флотилия легких изящных либурн в ожидании пассажиров. То был прекрасный и одновременно горький момент. Пока я стояла в порту и смотрела на суда, которые увезут нас с проклятого острова, и на тюки с нашим скарбом, загружаемые на палубы, чувствовала себя свободнее, чем когда-либо за много лет, даже невзирая на предстоящую свадьбу. А потом от моего беспечного настроения не осталось и следа – его уничтожил брат, вернув меня в реальный мир.
– Не радуйся свободе, ибо это всего лишь иллюзия, – негромко сказал он, а когда я недоуменно посмотрела на него, пояснил: – Глянь, как мало тут повозок с вещами по сравнению с днем нашего прибытия на остров.

– Госпожа, мужчины Рима любят, чтобы их женщины хорошо выглядели.
Я не могла смолчать в ответ на это почти неприкрытое оскорбление:
– Моя мать всегда ходила с такой прической, и ей удалось заполучить одного из величайших римлян. Я уже не та девочка, которая приехала сюда. Мне четырнадцать лет, и я вполне способна сама решить, как причесаться. А теперь – долой с глаз моих!
В тот день я впервые поверила в себя и отстояла свои права – и до чего же сладок был вкус победы! Я больше не буду кротким ребенком. Пусть эту роль играет Друзилла. И да помогут боги Марку Виницию, если он чем-то мне не угодит…

До назначенной даты оставалось несколько недель, когда рабы на вилле Тиберия взялись за наш внешний вид, стремясь довести его до совершенства. Гай переносил их докучливое внимание со стоическим хладнокровием, не говоря ни слова. Друзилла погрузилась в слезливое оцепенение и вела себя как покорный глухонемой: исполняла все, что от нее требовалось, но без малейшего желания или интереса. Зато я сопротивлялась каждой процедуре. Рабыни старались превратить меня в разрисованную придворную матрону, которой я никогда не была – ни в детстве, ни став старше. В конце концов мы достигли некоторого компромисса: я согласилась на небольшие изменения в своем облике, а они смирились с тем фактом, что, в чем-то выиграв, в другом проиграют.

– Дорогая сестра, не надо считать императора полным идиотом. Вы обе для него – ценный товар. Ваши браки обойдутся казне недешево. Их цель – привлечь на сторону Тиберия нужных ему людей. Супругов для вас он будет искать очень тщательно, не сомневайся. И моя участь, как мне кажется, будет столь же беспечальной. Что меня беспокоит, так это неопределенная роль Гемелла. Император не готовит его свадьбу, и этот малолетний недоумок может подумать, будто Тиберий ставит меня выше его. В таком случае он ни перед чем не остановится, чтобы меня погубить.

– Дай-ка мне свиток, – велел, не оборачиваясь, Калигула.
Я шагнула к нему и отдала опасный памфлет. Он развернул пергамент, положил его на широкую балюстраду, а потом вынул из-за пояса красивый, усыпанный драгоценными камнями серебряный ножик, который подарил ему когда-то Лепид, и стал скрести лезвием по листу, медленно и тщательно удаляя чернила с поверхности. Я сначала удивилась, почему бы просто не выбросить футляр со свитком в море, но потом поняла: Калигула всегда действовал наверняка. Если слова останутся на листе, их могут найти, зато чистый пергамент ничего не выдаст. Через сто ударов сердца изменническая сатира исчезла с листа, а вместе с ней растаяла и нависшая над нами опасность.

– Для человека, который проповедует осмотрительность, ты весьма беззаботно обращаешься с такими словами.
Калигула непонимающе на меня уставился и осторожно взял свиток. Взмахом призвав меня к спокойствию и молчанию, он развернул пергамент и быстро пробежался по тексту взглядом.
– Опасные строчки, – отметил он.
– Вот именно! – отрезала я, пока Друзилла тянула шею, желая рассмотреть содержание пергамента. – Тебе нужно быть осторожнее.
– Мне? – Мой брат с удивлением воззрился на меня и потом улыбнулся: – Ты думаешь, это написал я?
Теперь настал мой черед морщить лоб.
– Конечно. Я…
– Дорогая моя Ливилла, неужели ты могла предположить, что я способен на такую глупость. Кроме того, хотя почерк на этом пергаменте похож на мой, у моей буквы «е» не такая широкая петля, а «в» здесь слишком длинное по сравнению с моим. И, честно говоря, если бы мне вдруг взбрело в голову написать сатиру наимператора, я постарался бы придумать что-нибудь поинтереснее, чем переписывание Вергилия, и уж точно не стал бы сравнивать императора с чудовищем, охраняющим загробный мир. Кстати, Ливилла, напрасно ты расхаживаешь по вилле с этой штукой. Я почувствовала, как кровь прилила к моему лицу – ведь он прав! Но кто же мог подложить брату смертоносную улику? Обсудить это мы не успели, потому что послышался хруст гравия под чьими-то шагами. Меня сразу охватила паника. Мы погибли! Нельзя попадаться никому на глаза с этими подстрекательскими словами! В отчаянии я уставилась на брата. Он, как всегда, сохранял хладнокровие и контроль. К моему ужасу, он ткнул пергамент обратно мне в руки, и я, обомлев, стала отталкивать свиток. Не хочу!