Caligula

Наши многократные поездки на озеро Неми и кропотливая тяжелая работа по вытаскиванию Калигулы из омута тоски обратно в мир людей ужасно изматывали меня. К тому же частенько, едва мы покидали виллу, Гай опять соскальзывал в депрессию. То был трудный период, и я бы не желала его повторения. Свадебную церемонию провели на альбанской вилле, вдали от любопытных глаз и без излишних торжеств. И когда мы уезжали оттуда в восьмой раз, с Калигулой осталась Лоллия. Так началась их совместная жизнь в качестве мужа и жены. В следующий раз мы увидели молодоженов спустя две или три недели, сразу после сентябрьских календ. Мы постарались дать новобрачным как можно больше времени для более близкого знакомства, но лето подходило к концу, и мы с Лепидом опасались, что холодная, скучная зима на уединенной вилле сведет на нет все наши труды. В конце концов у нас появилась идея, которую мы представили Калигуле в ходе нашего девятого и последнего визита на озеро Неми. Сидя за вечерней трапезой с императором и его новой женой, я изучала поведение пары.

Целый месяц мы с Лепидом трудились не покладая рук. Да что там – трудились все, кто был хоть как-то связан с Калигулой. Долго, на протяжении нескольких недель уговаривали Гая вернуться к нормальному образу жизни. К нашему третьему посещению он был побрит и пострижен, вымыт и одет в чистое. К пятому визиту уже ел с нами за столом и обсуждал разные мелочи. К седьмому подписал все бумаги для женитьбы на Лоллии Паулине, согласившись выдать ее мужу круглую сумму за расторжение их брака. Надо сказать, никакой особой вражды между супругами, о которой говорил Лепид, я не заметила, но расставание явно не огорчило их, как это было с Пизоном и Ливией. Потому я могла тешить себя надеждой, что хотя бы эта женщина сумеет сделать моего брата счастливым.

Лишь к середине июля закончились игры в честь Друзиллы. К этому времени жизнь в Риме стала возвращаться в нормальное русло, и я уговорила префекта Стеллу рассказать мне, куда уехал Калигула. Еще целая неделя ушла у меня на то, чтобы вытащить Лепида из запертой, затемненной спальни на свет и убедить его поехать со мной. Я верила, что ему это нужно. Лепид был здравомыслящим и практичным человеком, но смерть жены стала для него тяжелейшим ударом. Итак, мы сели в повозку и двинулись на юг в сопровождении небольшой группы рабов и отряда преторианцев. Быстро стало понятно, что наша поездка оказывает на Лепида благотворное влияние.

В последующие два месяца состояние брата постепенно улучшалось, и в конце концов он полностью поправился. Об отравлении напоминала теперь только его бледность. По мере выздоровления Калигула все сильнее беспокоился по поводу преемственности. Вместо умершего Гемелла он назначил наследником нашего друга Лепида, который теперь стал нам еще и зятем и присутствовал на каждом государственном и семейном собрании. Калигула любил Лепида как родного брата задолго до того, как породнился с ним официально. Но после многих дней размышлений Гай решил, что если наследник не является прямым кровным родственником, то его право на трон непременно вызовет сомнения. Не знаю, так ли это, но Калигула убедил себя в том и затем пришел к логичному заключению, что для блага империи ему нужен сын.

Но я успел привыкнуть к яду за прошедшие месяцы, и потому есть хороший шанс, что я выживу. На такой исход Макрон не рассчитывал.
Я все не могла оправиться от потрясения:
– Ты принимал яд? Да ты сумасшедший!
– Зато живой, – буркнул брат. – Хотя все еще может обернуться иначе… Пусть придет писец. И велите преторианцам покинуть здание. Отныне за охрану дворца отвечают германцы.
Я вздрогнула. Мозг нарисовал неприятную параллель между моим сиплым, слабым братом и старым тираном, предшествовавшим ему на троне: яд, германцы, преторианец-предатель.
– Зачем тебе писец? – подала голос Друзилла.
– На случай моей смерти я должен написать новое завещание. Друзилла, в нем я все оставлю тебе.
Сестра не поверила своим ушам, а я вынуждена была бороться с горькой ревностью. Как же так? Любимая сестра Калигулы получит все, а я – ничего? Но следующие слова брата все разъяснили. Как оказалось, мне не на что было обижаться.

Зато в отношении самого себя Калигула проявлял почти спартанскую воздержанность. Кроме должности консула, он согласился принять титул принцепса – первого гражданина, – который носил великий Август, но полностью отказался от столь любимых Тиберием драгоценных украшений, помпы и выспренности. Он построил храм в память своего прадеда, первого римского императора, но в честь себя не позволял возвести ни храм, ни строение, ни хотя бы установить статую. После своего предшественника брат, должно быть, стал для простых горожан глотком свежего воздуха.

А что же народ Рима? Ну, дабы завоевать эту любовь, достаточно было устроить одно большое зрелище и подбросить немного денег. Калигула проследил за тем, чтобы средства, завещанные Тиберием и Ливией и дополненные из его личных запасов, попали в каждый римский дом и, движимый скорее филантропическими, чем корыстными побуждениями, увеличил размер хлебных раздач – ненамного, но для бедняка важна каждая горсть зерна. Таким вот образом император завоевал сердца даже тех, кто не имел голоса в городской политике. Все помнили, что Тиберий долгие годы прохлаждался на Капри, оставив город в полном распоряжении префекта и сенаторов, не замеченных в особой щедрости. В отличие от старого императора, мой брат поливал город деньгами, как водой из фонтана: оплачивал игры, соревнования, гонки на колесницах и другие зрелища, чтобы население не заскучало без развлечений.

Калигула был золотым принцем Рима. За три месяца, что мы провели в городе, он завоевал любовь самых разных сословий. Кто-то скажет, что поддержка легионов, стражи и флота была банально куплена, но это ложь либо заблуждение. О, щедрые денежные дары несомненно порадовали армию, но дело не только в этом. Военные считали Калигулу своим императором. Август вел гражданскую войну и одержал великие победы, однако те победы в той же степени принадлежали и его военачальникам. Когда же власть оказалась в руках Августа, то первый римский император правил в Риме, пока на его войнах сражались другие. А Тиберий? Ну, в свое время Тиберий был выдающимся полководцем, но опять же – для простых солдат он оставался всего лишь именем и фигурой на белом коне где-то на краю поля битвы.

– Они уже были моими! – вспылил Калигула. – Сенаторы, я имею в виду. Уже готовы были носить меня на руках, и стоило мне это всего-то несколько монет! А эта крыса Сабин все испытывал мое терпение. – При этих словах он внезапно остановился, и я даже пробежала вперед, пока не сообразила, что он отстал и мне нужно вернуться. – Ливилла, из-за этого человека я утратил самообладание, и за это я злюсь на себя даже сильнее, чем на него. Мне представлялось, что раз мы освободились от Сеяна и Тиберия, раз я стал хозяином Рима, то больше не нужно следить за каждым своим словом. Теперь ясно, что я ошибался. Игра продолжается, но на этот раз я играю с тем, кто мне подчиняется. Да будь он проклят за то, что довел меня до бешенства! Я был твердо настроен сохранять спокойствие, но Сабин никак не мог остановиться! Точно так же мы спорили с Друзом, когда брат отказывался слушать. А преторианцы находились у базилики только для порядка, не для угрозы. Несносный Сабин!

Потерявший дар речи префект только растерянно наблюдал за происходящим.
Гай откашлялся, чтобы привлечь его внимание:
– Макрон, поддержка преторианцев сейчас будет иметь решающее значение. Пришло время действовать.
Я нервно сглотнула. В префекте всегда чувствовалось что-то такое, отчего я так и не стала доверять ему. Тем не менее до сих пор он неуклонно поддерживал Калигулу, а не придурка Гемелла. Великий Юпитер на Олимпе приготовился метнуть молнию. Макрон взглядом нашел на пирсе центуриона преторианцев. Тот стоял во главе колонны с видом озабоченным и растерянным. Он явно догадывался, что именно происходит на борту биремы, но пока не получил никакого подтверждения. Потом заметил, что на него смотрит префект, и расправил плечи.
– Центурион, строй людей. Божественного Тиберия более нет с нами. Да здравствует новый император Рима. Да здравствует Гай Юлий Цезарь!
Совпадение имени и даты заметила не только я – по-видимому, и Гемелл, который ошеломленно разинул рот да так и застыл. Затем наступил краткий миг неопределенности. Командир германцев заколебался, но кинул один взгляд на бестолкового юношу с отвисшей челюстью и отдал своим людям приказ строиться, после чего повел их по проходу от кормы к носу, остановил на почтительном расстоянии перед моим братом и там опустился на колено. Калигула, улыбаясь, незаметно для всех выбросил три красные ягоды за борт, в темные морские воды.

... на пристани находился сам Силан, все еще осунувшийся от горя, но постепенно приходящий в себя. Нерастраченную отцовскую любовь он теперь направил на Калигулу, и за три месяца мой брат сблизился с ним почти так же, как с Лепидом в Риме или как с Юлием Агриппой в доме нашей прабабки. Попутно он учился у опытного сенатора маленьким секретам государственного управления. Кроме Силана, Макрона встречали Калигула и мы с Друзиллой. Сестре удалось оттеснить меня и приклеиться к локтю брата, упивающегося ее присутствием. Само собой, с нами был и Лонгин, ее муж. Не мог же он пропустить прибытие второго по влиятельности человека в империи, раз все его попытки заслужить благосклонность императора ни к чему не привели!

При первом знакомстве Макрон произвел самое приятное впечатление – невысокий, коренастый, с выразительными чертами лица и мягким голосом. Выглядел он удивительно молодо для своих лет, на коже ни морщинки, волосы темные и густые. Шрам на щеке свидетельствовал о славном боевом прошлом. Энния, его жена, была изящной дамой на голову выше мужа. Она обладала талантом одеваться красиво, со вкусом и без излишней вычурности. Ее утонченный стиль и выверенная, неброская роскошь открыли мне глаза на ту пропасть, которая по-прежнему отделяла высокородных римских матрон от меня с моим безыскусным, почти детским стилем в одежде. Я была уже взрослой женщиной, однако упрямо отрицала роскошь, столь любимую знатными римлянками. В отличие от Эннии. Еще ей был присущ игривый смех и подкупающие искренностью манеры. В общем, она воплощала собой идеал женщины. И тем не менее под привлекательной внешностью мне виделся голодный лев, вышедший на охоту. Слишком она хороша, слишком безупречна и мила, чтобы быть настоящей. В общем, Энния мне не понравилась.

Летом того же года император назначил нового префекта претория. Невий Суторий Макрон и его очаровательная супруга Энния прибыли на остров на быстроходной биреме Мизенского флота в сопровождении половины легиона лучших воинов столицы. Людям префекта запретили высаживаться, и мне кажется, это многое говорит о душевном состоянии императора в те мрачные дни. Итак, второй по значимости человек Рима был вынужден сойти на Капри с одной только женой в качестве охраны и эскорта. Ну конечно, преторианцы на острове год за годом служили непосредственно императору, а эти, вновь прибывшие? Параноик вполне мог усомниться в их преданности.

Юния Клавдилла в жизни ничуть не уступала своим изображениям. Она была невысокой, изящной, и даже через красное покрывало я видела, что ее фарфоровая кожа безупречна. Лонгин производил впечатление жесткого человека. Он оказался более широким в плечах и менее склонным к юмору, чем предполагал его бюст, однако Друзилле было все равно. Потеряв Лепида, она любого кандидата в мужья воспринимала как обузу. Виниций меня удивил. Ему было тридцать восемь лет – почти на двадцать лет больше, чем мне, но благодаря теплой, живой энергии, которая из него лучилась, он казался моложе на десяток-другой. Я сразу прониклась к нему симпатией, и не из-за его моложавости, а из-за наполовину извиняющейся, наполовину лукавой улыбки, которой он меня встретил.

Все готовились к празднованию Сатурналий, когда Гемелл предпринял еще один, последний, ход против Калигулы, после чего отказался от планов погубить моего брата. Дело в том, что Калигула переигрывал его на каждом шагу, и уловки раздосадованного императорского внука раз от раза становились все бестолковее. В то утро, когда слуги развешивали по стенам украшения, мы втроем – я, брат и Друзилла – стояли, облокотившись на подоконник, и смотрели вниз на далекую воду. К нам с подобострастными поклонами подскочил раб и замер перед Калигулой.
– Господин, прошу извинить меня, – залепетал он тонким испуганным голосом, – но император приказывает вам явиться к нему в термы.
– О, вот как? – беззаботно отозвался Калигула. – А во что он одет?
– Господин, я не понял…
– Он передал через тебя послание. Полагаю, глаза ты держал открытыми во время разговора с ним. Так как: был он одет? Обнажен? Или завернут в полотенце?
Друзилла вынырнула из своего тихого, непритязательного уныния и наморщила лоб: что за странный вопрос?
– Э-э… – беспомощно промямлил раб.
– Или, как ни маловероятно такое предположение, это Гемелл пожелал, чтобы я вломился в термы во время утреннего омовения императора и выставил себя круглым дураком? Честное слово, мальчишка совершенно разучился интриговать и теперь досаждает мне идиотскими розыгрышами. Давай-ка иди обратно к Гемеллу и скажи ему, чтобы он уже вынул палец из задницы и занялся чем-нибудь полезным для разнообразия. – Раб ушел, понурив голову, ведь за неудачу ему грозила трепка, а Калигула закатил глаза: – Это как играть в калкули[1] с белкой. До чего же скучно.

И вообще: император спас нас от Сеяна, поэтому я не поверю, что он позволит префекту здесь своевольничать.
Мой брат посмотрел на меня с печальной улыбкой:
– Спас от Сеяна? Милая Ливилла, наш приезд сюда – вовсе не спасение. Теперь нам надо быть особенно осторожными. Сеян – крыса, рыскающая по углам и исподтишка кусающая прохожих. А Тиберий – скорпион, злобный и стремительный. И жало его источает смертельный яд. Столь откровенные слова заставили меня в панике оглянуться, но мы каким-то чудом оказались одни в шумном порту. Всех служащих и солдат захватил вихрь дел в связи с нашим прибытием. Я не нашлась что ответить на мрачную реплику брата, но про себя засомневалась: неужели жизнь рядом с императором может быть хуже, чем жизнь в Риме, где Сеян безнаказанно губил членов нашей семьи одного за другим? Как показало время, брат абсолютно точно оценивал мою наивность.

Странно это говорить, но я как-то научилась жить без матери, Нерона и Друза, хотя дыра в сердце так и не затянулась. А вот Агриппины мне не хватало острее, чем я ожидала. Даже после замужества сестра бывала у нас при каждой возможности, чтобы повидаться с нами и передохнуть вдали от карающей длани супруга. Но поскольку Пина теперь относилась к семейству Домиция Агенобарба, повеление императора явиться к нему на остров ее не касалось. Семья, которая двадцатью одним годом ранее прибыла в Сирию в количестве восьми человек, высадилась на Капри горсткой из трех.