Caligula

– Берегись, юный Нерон!
Удивленные, мы все обернулись на голос, но его сухое потрескивание уже поведало нам, кто говорит. В дверях стояла наша прабабка Ливия, первая императрица Рима и супруга несравненного Августа. Это была одна из самых знаменитых женщин в долгой истории Рима, и я, по возможности, старалась брать с нее пример. Во время того визита Ливии было уже за восемьдесят, тем не менее, когда раб бросился помочь ей, она велела ему не мешаться под ногами и оттолкнула своей тростью. Потом доковыляла до скамьи и, с кряхтением и суставным скрипом, уселась.

Месяц за месяцем Сеян сосредоточивал в своих руках все больше власти и отодвигал Тиберия все дальше от его империи. Я не питала любви к старому императору, но мысль о том, что его место займет префект претория, приводила в ужас. И я снова и снова спрашивала у Калигулы, почему никто ничего не делает.– Что тут можно поделать? – грустно отвечал он. – Любой, кто скажет хоть слово против префекта, исчезнет или попадет в тюрьму по сфабрикованному обвинению. А император по-прежнему доверяет Сеяну настолько, что позволяет ему управлять за него страной. Нам остается лишь надеяться и молиться.

Осознав всю важность предпринятой префектом попытки жениться, я начала с бо́льшим вниманием прислушиваться к новостям и постепенно уразумела, как видел мир мой брат. Каждая, даже самая незначительная, новость дополняла мозаику событий, а когда ты понимаешь, какое место отведено тебе в этой мозаике, а какое – твоим врагам, то можешь подготовиться к вероятным вызовам. Всю следующую зиму мы наблюдали за тем, как Сеян медленно, но неуклонно подрывал власть императора, как набирал союзников из числа полезных людей, как назначал подконтрольных ему плебеев – своих клиентов – на важные государственные посты. В то же время он нашептывал на ухо императору льстивые речи, не давал горю отца утихнуть и подбрасывал дров в огонь его растущей мании – все для того, чтобы убедить Тиберия отойти еще на шаг от непосредственного управления государством.

Пока император беседовал с матерью, я повернулась к Калигуле и краем глаза заметила, как Сеян щелкнул пальцами и рабы утащили труп, оставляя на мраморном полу блестящую дорожку из крови.
– Почему их, а не тебя? – прошептала я.
Мой брат, уже позабывший о ноже у себя на поясе, обратил на меня непонимающий взгляд:
– Прости – что?
– Почему Нерона с Друзом выбрали, а тебя нет? Если император для надежности хочет иметь не одного преемника, а двоих, то трое было бы еще надежнее.
Калигула на секунду нахмурился, и потом его лицо озарилось улыбкой.
– Ливилла, Друз и Нерон – мужчины. Одному из них шестнадцать, а другому семнадцать. Скоро их назначат трибунами в армию. Они уже готовые преемники. А мне, не забывай, всего одиннадцать, и в глазах государства я еще не стал взрослым.

– Видишь ли, – смиренно пояснил Тиберий, – скорее я доверюсь надежному врагу, чем ненадежному другу. Нерон будет моим первым преемником, а Друз – вторым.
– На тот случай, если один из них погибнет, – без выражения произнесла наша мать.
Преемники умирают по множеству причин, и вряд ли матери понравилась идея императора, навлекающая на ее сыновей смертельную опасность.
– Агриппина, однажды меня уже застали врасплох. Сейчас ты даже не пытайся спорить. Думай только о том, какую честь я оказываю твоим детям. В любом случае дело сделано. Мне не нужно ни твое разрешение, ни одобрение. Я просто сообщаю тебе о том, что решил.

Мне известно, что ты меня не любишь и не доверяешь. Я питаю к тебе примерно такие же чувства, пусть и в меньшей степени. Но ты никогда не скрывала своих взглядов и, несмотря на взаимную неприязнь, по-прежнему относишься ко мне как к своему императору и дальнему родственнику. За четыре года в столице ты ни разу не вступала в заговор против меня и не искала встреч с моими врагами. То же верно и в отношении твоих детей. Среди моих приближенных… – взмахом руки Тиберий обвел безымянное собрание в зале, – есть такие, которые притворяются моими лучшими друзьями и соратниками и в то же время интригуют против меня, полагая, что я ни о чем не догадываюсь.

Признаюсь: я дрожала как осиновый лист, когда мы всходили по ступеням в прохладу портика. В пять лет немудрено испугаться вооруженных мужчин, которые могут убить тебя прежде, чем ты успеешь вскрикнуть! Рядом очутился Калигула, положил руку мне на плечо в стремлении утишить мой страх. И это сработало, я немного успокоилась. Как только я перестала дрожать, брат отошел к Друзилле и взял ее за руку. Во мне опять проснулась ревность. С Друзиллой он был гораздо ближе, чем со мной, и я остро завидовала сестре, ведь Калигулу в нашей семье обожали все.

И вдруг я увидела нечто, что заставило меня замереть, не чувствуя под собою ног.
Посреди мостовой стоял Виниций в окружении преторианцев.
Я была совершенно сбита с толку. Его охраняет та же элитная гвардия, которая охраняла моего брата? Или он арестован? Правда, большой разницы тут нет, поскольку преторианцы поднимали на императора меч не реже, чем на его врагов… Ответ на свой вопрос я получила, когда супруг сделал шаг вперед, а преторианцы остались стоять на месте. На муже были дорогие, но строгие одежды. От зимнего холода его оберегала накидка, а лицо скрывала тоскливая маска вины. Во мне кипела ненависть к нему. Меня охватило желание броситься ему навстречу и утонуть в его объятиях. Но теперь это объятия убийцы, вот почему они стали мне отвратительны, как бы ни любила я сердце, что управляло ими.

Три месяца я в ссылке, но так и не смогла ответить на этот вопрос. Хочу ли я, чтобы брат стал богом-царем, полновластным хозяином империи? По крайней мере, тогда он будет в безопасности. Я в этом случае, конечно же, просижу на Пандатарии до самой смерти. Виниций, вероятно, погибнет, учитывая его нынешнее отношение к происходящему, и это станет очередным ударом в мое израненное сердце. Но если сенат преуспеет в своем стремлении вонзить в спину моего брата кинжал, то меня, скорее всего, освободят. Да только зачем мне свобода в мире, где нет Калигулы? Я даже представить себе не могу такой мир. Это же мой брат. Если забыть об Агриппине, которая предала мое доверие и пошла против нас, то только я и Гай выжили из всего семейства, что двадцать один год назад принесло в Рим прах Германика. Мы последние его дети… Ну а Рим – Рим будет бороться и меняться. Он вполне привык к борьбе и переменам, он пережил падение царей и конец Республики, переживет и новую беду, а вот его сыновья и дочери куда уязвимее.

– Твоя оценка доказывает, что и ты слабоумна, – язвительно парировала она, но я подавила желание ударить ее, села на постель, обхватила руками колени и отвернулась. – Сестренка, пора определиться, на чьей ты стороне, – вскоре опять раздался голос Агриппины.
– Что?
– Когда наш дорогой брат больше не сможет удерживать империю, когда его слабеющая хватка окончательно выпустит власть, Рим откроется для других. Империи нужен будет новый правитель. Лепида нет. Клавдий – хромой заика, сенат никогда не станет ему служить. Я – старшая из выживших детей Германика, и у меня есть сын. Есть наследник, который мог бы стать императором Рима.
– Он же еще совсем маленький! – вырвалось у меня.
– Со временем это изменится. Я говорила тебе, что нынешнее мое положение – не конец. Мой сын будет императором Рима. И каждый день только приближает падение нашего брата и взлет Нерона на вершину власти.
Я молчала. Агриппина тоже. Но если моя немота была рождена тревогой, сестра безмолвствовала самодовольно и торжествующе.

– Мы все из рода Юлиев, – сказала она таким тоном, как будто этот факт более значим, чем то, что мы семья Германика. – И одну вещь наш род усвоил накрепко: выживает тот, кто заводит правильных друзей и уничтожает правильных врагов. У тебя была редчайшая возможность отправить в могилу любого из твоих недругов одним лишь словом.
Я смерила ее взглядом:
– До того дня я не знала, кто мой настоящий враг.
– Юлия Ливилла, ты дура. Я тебе не враг. И Лепид не был твоим врагом. Больше скажу: если бы ты не помчалась тогда к брату с докладом, мы вполне могли стать союзниками. Гай – вот кто твой враг, ибо это он стоит между тобой и властью, между тобой и спокойным обеспеченным будущим. – Ее гнусные заявления лишали меня дара речи, и я смотрела на сестру в немом негодовании, однако она еще не закончила: – И рано или поздно он все равно обвинил бы тебя в чем-нибудь. Они все так делают.

За самих униженных сенаторов я не сильно переживала. Меня не отпускала мысль о том, что нельзя бесконечно безнаказанно давить на кого-либо. Сенат сломается? Или нанесет ответный удар с равной силой? Калигула шел опасным путем; казалось, что он упрямо держит курс на бурю. Виниций сжал мою ладонь. Он тоже тревожился. Мой брат опять зашел слишком далеко, и мы все это знали. Аукцион продолжался таким же манером и дальше. Сенаторы платили за каждый лот несусветную сумму, императорская казна тяжелела на глазах. Когда я смотрела по сторонам, то видела на лицах безнадежность, смятение и разочарование. Главное же – я разглядела на них недовольство, но вынуждена была прикусывать себе язык, чтобы не закричать в попытке остановить происходящее.

– Тридцать пять.
– Ты потратил тридцать пять тысяч на масла для своей жирной задницы, – презрительно фыркнул Калигула. – Сорок одна.
Я опустила глаза. Он состязался со стариком. Бесцветным голосом Валерий предложил сорок две тысячи. От брата последовало пятьдесят. Пятьдесят одна от сенатора. Это было невыносимо. Калигула отпустил старика на восьмидесяти пяти тысячах сестерциев. Не то чтобы тот не мог себе позволить такие траты – у меня не было сомнений в том, что любой из приглашенных мог отдать столько же за каждый лот и вернуться домой к полновесным сундукам. Брат издевался над сенаторами с единственной целью – чтобы унизить их, и эта жестокость меня беспокоила.

На мартовские иды, в эту самую зловещую дату года, все снова переменилось. Мир стал другим. Золотое сияние погасло. Блеск потускнел. Римляне все еще любили своего императора. Великий Юпитер, они, пожалуй, полюбили его еще сильнее, поскольку он играл на их чаяниях. Человек с улицы видит в сенате лишь шайку старых жирных олигархов, заправляющих жизнью простых людей. И тут он узнает, что их поставили на место за попытку убить императора! Разумеется, народные массы восприняли эту новость с энтузиазмом. И в армии авторитет Калигулы не пошатнулся. Естественно, несколько военачальников сенаторского ранга пришлось сместить с ключевых должностей, но простой солдат чтил императора высоко, а сенаторов – нет.

С юных лет я, дитя дома Германика, с кровью Цезарей в своих жилах, бессчетное количество раз слышала историю о гибели нашего великого предка. О тех ужасных минутах, когда сбитые с толку республиканцы набросились на диктатора и двадцать три раза вонзили ножи в его плоть. Как раз в момент, когда он входил в здание сената. Была вторая годовщина восшествия моего брата на императорский трон. Мартовские иды. И то, что происходило во внутреннем дворе, не могло оказаться всего лишь совпадением.
В центре открытого пространства мой брат сражался с тремя убийцами, вооруженными ножами. Калигула бился отважно, ведь лентяем он никогда не был и много упражнялся в боевых навыках. С тремя противниками у него не было шансов. Двух он сдерживал неплохо, но пока они вынуждали его отвлекаться, третий то и дело улучал момент и наносил удар, и только милостью богов Калигула все еще оставался в живых. Император был ранен в обе руки, в плечи, а один удар в горло, будь он чуть глубже, стал бы, вероятно, смертельным.
Брат долго не продержится.

– Ты был в курсе с самого начала! – воскликнула я. – Ты подсунул брату женщину, заранее зная, что она никогда не сможет дать ему детей! Уму непостижимо! Как ты мог?! Ведь ты знал, что ему нужен сын. Что для него это важно!
– Ливилла, его нужно было отвлечь, чтобы спасти от депрессии, и с помощью Лоллии мы этого добились. Ребенка она ему не подарит, но тем не менее это красивая, молодая и… энергичная женщина. Я знал, что общение с ней пойдет Гаю на пользу, и так и вышло. Ты же не можешь этого отрицать. В то время я думал не о детях, а о том, как поскорее вырвать моего друга из объятий его саморазрушительной тоски и вернуть в наш мир. Я бы снова так поступил.
Лепид говорил убедительно. Не могу сказать, что его доводы вполне удовлетворили меня, и я так и не определилась, правильно было сводить моего брата с бесплодной игрушкой для забав вместо будущей императрицы или нет. В любом случае Калигула прав: пришло время избавиться от Лоллии и двигаться дальше. А я уж постараюсь в следующий раз тщательнее выбирать ему невесту.