Словно мы злодеи

You can't quantify humanity. You can't measure it — not the way you mean to. People are passionate and flawed and falliable. They make mistakes. Their memories fade. Their eyes deceive them.

I desperately wanted him to stay, seized by the nonsensical idea that if he left, I would lose him, irretrievably.

But that is how a tragedy like ours or King Lear breaks your heart—by making you believe that the ending might still be happy, until the very last minute.

Он повернулся и так внезапно качнулся в ее сторону, что все отпрыгнули, но Мередит не шелохнулась – то ли осмелела, то ли спятила.
– Рот закрой... – начал Ричард, но она не дала ему продолжить.
– Или что? И мне зубы выбьешь? – спросила она. – Ну давай. Слабо?
Я решил, что, возможно, "осмелела" и "спятила" – это не взаимоисключающие вещи.

Актеры как устрицы, объясняла она, когда кто-то хотел понять причину такого жестокого давления. Надо расколоть ракушку и вскрыть их, чтобы извлечь бесценную жемчужину.

Ричард: Ненависть – самая искренняя разновидность лести.
Александр: Там про подражание, бестолочь.

Деллекер был не столько академическим заведением, сколько сектой. Когда мы впервые вошли в эти двери, мы не знали, что стали частью странной фанатичной религии, в которой прощалось всё, если только оно было приношением на алтарь Муз.

– У всех есть слабости, Мередит, – сказала Гвендолин. – Даже у тебя. Самое сильное, что можно сделать, это признать их.

Пить чай из кружек,как он часто нам напоминал,всё равно что пить прекрасное вино из пластиковых стаканчиков.

Какое-то время он смотрел на меня, потом поднял голову и потянул меня к себе. Поцелуй был почти братский, но не вполне. Слишком хрупкий, слишком болезненный. по залу пронесся шепот удивления и замешательства. У меня колотилось сердце, оно так болело, что я укусил Джеймса за губу. Я почувствовал, как у него сбилось дыхание, и отпустил его, опустил обратно на пол. Повисла слишком долгая тишина.