Словно мы злодеи

– Почему? – спросил Александр. – Почему ты это сделал?
Я знал, что он спрашивает не о том, почему я убил Ричарда. Я поежился на койке, обдумывая вопрос.
– Это как в «Ромео и Джульетте», – в конце концов сказал я.
Филиппа нетерпеливо фыркнула и сказала: – Ты о чем?
– «Ромео и Джульетта», – повторил я, отважившись посмотреть на них. Александр ссутулился и прислонился к стене. Филиппа злилась.
– Вы бы изменили финал, если бы могли? Что, если бы Бенволио вышел вперед и сказал: «Я убил Тибальта. Это я».
Филиппа повесила голову, зачесала волосы пальцами. – Ты дурак, Оливер, – сказала она.
С этим я спорить не мог.

– По-моему, он был тобой очарован, потому что ты был им так очарован. («Очарован». Я замечаю, что он выбрал именно это слово. Мне оно не кажется до конца верным, но сказать, что оно совсем неверно, тоже нельзя.) – Возможно, – отвечаю я. – Я не спрашивал. Он был моим другом, – честно говоря, гораздо больше, чем другом, – и этого было достаточно.

Мне не нужно было знать почему. Мы стоим, глядя друг на друга, в молчании, неловком только для него. Ему так хочется задать еще один вопрос, но он не станет. Он подбирается как можно ближе, начинает медленно, возможно, надеясь, что я сам брошусь заканчивать мысль за него:
– Когда ты говоришь «больше, чем другом»…

Я жду. – Да?
Он оставляет попытку: – Полагаю, это неважно, но не могу не думать.

Я улыбаюсь ему настолько неопределенно, что он, скорее всего, так и будет думать – по крайней мере, об этом – еще довольно долго.

Если бы у него хватило духу спросить, я бы ему сказал. Мое увлечение Джеймсом (вот верное слово, забудем «очарован») превосходило любое понятие гендера. Колборн – обычный Джо, счастливо женатый, отец двоих детей, чем-то похожий на моего отца, – не производит на меня впечатления человека, который может это понять. Наверное, никто не может, пока сам это не переживет, и отрицание причастности станет неубедительно. Так кем мы были друг другу? За десять лет я не нашел подходящего слова, чтобы нас назвать.