Цитаты из книги Гретель и её бесы

— Ладно, предположим, мы с Гензелем – бесы, – прищурилась Гретель. – Но, может, ты и за отцом что-то замечала? Например, что он – оборотень!
До этого мать отвечала лениво и спокойно, но стоило Гретель произнести эти слова, как она изменилась в лице и вскочила на ноги.
— Как ты смеешь такое говорить, мелкая паршивка?! В отличие от вас, Томас – нормальный человек! Нормальный! А ты, мерзавка, просто повторяешь слова своей чокнутой тетки!!!
Стоило Марте повысить голос, как в беседку влетел санитар. Он без лишних слов заломил ей руки за спину и поволок в сторону лечебницы. Гензель и Гретель с удивлением переглянулись.
— Какая еще тетка? У мамы разве была сестра? – спросил Гензель.
— Впервые слышу…

Гензель и Гретель переглянулись. Может, они и не были образцовыми детьми, но уж ничуть не хуже остальных.
— Материнское сердце не обманешь, – продолжила Марта. – Я сразу поняла, что вы – подменыши.
— Так себе доказательства, – проворчал Гензель. – В суде тебя бы даже слушать не стали.
— Так значит, ты мучила и била нас, потому что считала бесами? – уточнила Гретель.
— И да и нет, – пожала плечами Марта. – Говорят, если мучить бесенка, об этом узнает его настоящая мать-дьяволица и совершит обратный обмен.
Теперь Гретель начала понимать, почему на кладбище, заслышав шаги сторожа, мать так обрадовалась: она считала, что ей вот-вот вернут ее настоящих детей.
— Как ты можешь такое говорить?! – не мог успокоиться Гензель. – Я прекрасно помню себя маленьким, помню времена, когда мы были нормальной семьей! Как ходили на речку, наряжали елку или готовили куличи к Пасхе!
Марта откинула голову назад и засмеялась сухим смехом, похожим на карканье.
— Это не твои воспоминания! А настоящего Гензеля! Иначе бы все бесенята понимали, кто они есть на самом деле, и не смогли правдоподобно притворяться детьми. Заменить человеческие воспоминания для чертей так же просто, как переставить книгу с одной полки на другую!
— Очень уж ты много об этом знаешь, даже странно, – сказал Гензель.
На это Марта лишь пожала плечами, мол, думай что хочешь.

Марта скучающе побарабанила пальцами о спинку скамьи.
— Марбаху очень не повезло. Отцы-основатели города не понимали, что это за место, а если бы понимали – бежали б отсюда, не оглядываясь. В Либкухенвальде есть развалины древнего языческого храма, где находятся ворота в преисподнюю. Из этого разлома приходят бесы, чтобы забрать человеческих детей и оставить вместо них бесенят. Так произошло и с моими любимыми… – голос Марты дрогнул, – Гензелем и Гретель.
— Мам, что за бред?.. – начал Гензель, но Марта тут же его перебила:
— Я тебе не мать, бесеныш! Не смей меня так называть!
— Да пожалуйста, – сквозь зубы произнес тот. – Но ты хоть объясни, почему считаешь нас бесами? У меня ни рогов, ни копыт! Даже хвоста нет!
— Есть, только их не видно, – отмахнулась Марта. – Это наваждение, отвод глаз. Дьявольские чары!
— Значит, и ты не видишь рогов. – Гензель поднял руку над головой, расставив указательный и средний палец буквой «V». – А как же ты поняла, что мы с Гретель – бесы?
— Очень просто. В один момент вы изменились, стали капризными, неуправляемыми, злыми. Я смотрела на вас, а видела гадких дьяволят. Это произошло, когда Гретель было пять, а тебе четыре.

— Ну и чего вы явились? – спросила Марта, с легкой неприязнью оглядывая детей. – Да еще аптекаря зачем-то притащили. Что вы ему наплели, интересно?
Несмотря на ее грубый тон, Гретель решила, что матери действительно любопытно, зачем Гензель и Гретель проделали такой путь. А значит, был шанс разговорить ее.
— Мы хотим кое о чем спросить тебя, – сказала Гретель. – Но для начала я хочу понять, что произошло на могиле бабушки. Зачем ты пытала меня? В чем я провинилась?
Марта развалилась на скамье, раскинув руки, и несколько секунд сверлила Гретель прямым, ничего не выражающим взглядом. Девочка ответила на вызов и не опустила глаза.
— Да потому, что вы не мои настоящие дети, а бесы-подменыши! – проговорила наконец Марта.
— Ты это серьезно? – обиженно воскликнул Гензель. – Как тебе вообще такое могло прийти в голову?! А чего уж там, может, я сам Люцифер, а Гретель – старина Джек в юбке?

— Но мне очень-очень надо увидеться с мамой! – просит Гретель. В ее голосе звучат жалобные, хнычущие нотки, однако профессор непреклонен.
— Я же сказал – нет! – восклицает он, тряся каменной бородой и пуча каменные глазищи. – Пациентка Марта Блок сейчас на процедурах. Ей сверлят череп, чтобы засевшие в голове бесы смогли выбраться наружу. Доктор Отто и доктор Фридрих выбрали большое сверло, но его может оказаться недостаточно! Да-да – недостаточно!
— Что вы такое говорите?! – ужасается Гретель.
— Я говорю правильные медицинские вещи! Если бесы не смогут выбраться через дырку, нам придется взять самое большое сверло! Во-от такое. – Профессор разводит когтистые лапы в стороны, демонстрируя размер сверла.
— Вы не можете! – кричит Гретель и пятится к двери.
— Еще как можем! Санитары, наденьте-ка на нее смирительную рубашку. Мы и ей просверлим череп на всякий случай!
Откуда-то возникают Карл и Себастьян – еще две горгульи, раньше спокойно взиравшие на Марбах-плац с колокольни собора. На обоих белые халаты. Они хватают Гретель за руки и волокут в темноту. А оттуда, из липкого и холодного, как болотная жижа, мрака, уже слышится визг и скрежет сверла.
— Отпустите! – Гретель орет и отбивается. – Вы не имеете права, я ваша крестная мать!
— Чего-чего? – Голос принадлежит Гензелю. – Какая мать?
Радуясь, что брат оказался рядом, Гретель подскакивает… и ударяется обо что-то макушкой.
— Ой…

— Вам нельзя увидеться с мамой, – произносит рогатый Юрген. – Нет, никак нет!
До этого момента Гретель и не подозревала, что горгульи собора Святого Генриха, бывшие, по сути, каменными украшениями, в свободное время работали санитарами и врачами в Альпенбахской психиатрической лечебнице. Однако же рогатый Юрген в белом халате сидит за письменным столом в кабинете, стены которого украшают жутковатые плакаты. На некоторых – человеческий мозг в разрезе, на других – карты нервных окончаний. На столе стоит металлическая табличка с гравировкой: «Заведующий отделением профессор Юрген Рогатый».

— Мне кажется, я знаю причину, – сказала Гретель, остановившись возле камина. Языки пламени плясали за кованой решеткой, воскрешая в памяти дни, проведенные в аду. – Впервые я узнала о том, как… как все это должно происходить, от моих приемных родителей. В аду любые праздники сопровождаются оргиями, а мои приемные папа и мама были… скажем так, очень страстными бесами и не стеснялись выражать свои чувства.
— Хотите сказать, что они позволяли себе заниматься при вас любовью?
— Они не считали нужным прятаться по углам, и несколько раз я заставала их буквально, – Гретель усмехнулась, – на месте преступления.

— Проблема не в этом, доктор! У нас могло все получиться, но… я была слишком жесткой, и в итоге ничего не вышло! – Гретель всплеснула руками, поднялась на ноги и начала вышагивать по кабинету. – У меня вечно так! Поэтому с парнями и не ладится!
— В самом деле?.. – удивился Фонберг. – Что же вы такое делаете?.. Бьете их?
— Бью, кусаю, причиняю боль… Когда я завожусь, то теряю контроль, понимаете? В этот момент мне кажется это нормальным. И прихожу в себя, только когда уже слишком поздно.
— Надо же… Вы помните, с чего все началось? Или так было всегда? – заинтересовался доктор.

— Не бойтесь, вас никто не тронет, – негромко произнес он, протягивая к детям руку раскрытой ладонью вверх. – И я тоже не причиню вам вреда.
Слушая слова утешения от обитателя преисподней, Гретель чувствовала, что вот-вот сойдет с ума. Не задумываясь о том, что будет дальше, она с криком выхватила саблю и наотмашь ударила демона. Брызнула темная кровь, и Гретель увидела, как мимо ее лица летит отсеченный палец, кривой и когтистый.
Демон отдернул руку и, подняв морду к потолку, издал нечеловеческий вопль. Стены часовни задрожали, пол подпрыгнул, как во время землетрясения. С потолка посыпались мелкие камни, а секунду спустя разом раскололись стекла во всех окнах. Гретель не могла пошевелиться и лишь крепче сжимала эфес прадедушкиной сабли. Казалось, что от крика демона ее кости раскрошатся, превратятся в песок, а потом – в пыль.
— Бежим! – Гензель толкнул сестру в спину.
Существо продолжало кричать, тряся рукой, а из обрубка хлестала кровь. Ноги Гретель словно приросли к полу, но Гензель снова толкнул ее, заставляя сдвинуться с места.
— Уходим, сейчас здесь все рухнет! – закричал мальчик, увлекая сестру к выходу.
Кажется, ведьмы пришли к аналогичному выводу, потому что тоже спешили к дверям – кто бегом, кто на четвереньках.
«Я ранила настоящего демона!» Только сейчас Гретель осознала, что наделала. Он мог придушить ее, как цыпленка, но почему-то не стал. В памяти всплыли слова Фелиции: «На них ваше темное благословение, верно? Но как мы могли это знать?..»

Что же это творилось на свете, в самом деле?! Ведьмы спокойно стояли посреди часовни – освященного, между прочим, места! – и рассуждали, как лучше принести дьявольскую жертву. Ладно, часовня – здесь давно не служили мессы, хотя Гретель сомневалась, что благодать имеет свойство так просто выветриваться. Фрау из «несвятой шестерки» дневали и ночевали в соборе Святого Генриха, опускали пальцы в кропильницу со святой водой, принимали причастие. И ничего! Их до сих пор не поразило громом и молнией, слепотой или язвами, как это случалось с грешниками в книгах пророков. Даже каменная горгулья на голову никому не упала! Преподобный Дельбрук вообще считал фрау, что совещались сейчас за дверью, образцами благочестия, и вместе с ним так думал почти весь Марбах!