Цитаты из книги Гретель и её бесы

Гретель выскользнула за калитку и двинулась по грунтовой дороге прочь от кладбища. Вдалеке стоял дом Шварцев – одинокая каменная коробка посреди унылой пустоши. Разбросанные вдоль дороги мастерские и склады тоже выглядели пустыми и заброшенными – не слышно ни голосов рабочих, ни молотков камнетесов, что превращали очередной камень в чье-нибудь надгробие. Только вороны кружили над плоскими крышами, оглашая окрестности дребезжащими металлическими голосами. Шагая по дороге, Гретель попыталась пересчитать птиц, чье траурное оперение и резкие вопли наводили уныние.
Одна, две, три… дюжина… Отец говорил, что вороны – не простые птицы, а проводники душ в потусторонний мир. Получается, они жили возле кладбища по той же причине, что и Эрнст Шварц, – чтобы на работу недалеко ходить (ну или летать, раз уж речь шла о птицах).

Но даже после сегодняшнего у Гретель не хватало духу совершить такой решительный шаг. Марбах мог похвастаться лишь небольшой больницей при монастыре Святой Агаты. А ближайший дом для умалишенных находился в Альпенбахе, соседнем городе. Гретель слышала, что с пациентами там делают страшные вещи: лечат ударами тока, сверлят дырки в голове и делают операции на мозге, после которых человек становится как овощ и может только пускать слюни. Если Марту Блок пришло время упрятать в такое страшное место, решать это должен ее муж.

Когда между деревьями возникла грузная фигура сторожа, из глаз Гретель хлынули слезы.
— Это еще что за новости? Ты кто такая и чего там расселась?
Девочка не могла ничего ответить – ее сотрясали рыдания, и голос не слушался. Она даже толком не видела сторожа, фигура которого расплывалась, словно он стоял за окном, по которому хлестал дождь.
Наконец до сторожа дошло, что Гретель не может встать, потому что ее локти прижаты к надгробию, а запястья связаны.
— Что здесь вообще произошло? Кто тебя привязал? – Он вытащил из брошенного Мартой мешка нож для сорняков, разрезал веревку и помог Гретель подняться.
Головокружение накатило с новой силой, превратив городское кладбище в бушующее море, а могилу бабушки Розмари – в корабль, который швыряют и подбрасывают волны. Девочка вцепилась в каменный крест, как испуганный матрос в мачту.

— Все это время я слишком хорошо с тобой обращалась. – Сделав это весьма спорное заявление, Марта отбросила скалку и, приподняв горловину мешка, запустила в него руку. – Так я не смогу ничего исправить. Похоже, здесь нужно действовать решительно и жестко.
— О чем ты вообще?! – воскликнула Гретель. – Что исправить?!
Марта достала из мешка садовые ножницы и, резко сведя ручки, щелкнула лезвиями.
— Я хочу, чтобы ты кричала, когда я начну отрезать тебе пальцы, – сказала Марта, и в ее глазах тускло блеснул металл. – Зови на помощь. Ори что есть мочи, так, чтобы тебя услышали в преисподней!

Бабушка Розмари лежала в старой части кладбища, там, где каменные кресты и крыши старых склепов едва виднелись за кронами столетних деревьев. Глядя на них, Гретель каждый раз думала, что кладбищенские деревья – особенные. Их корни проникали в могилы и питались человеческой плотью. С одной стороны, мысль жутковатая, а с другой – разве плохо после смерти сделаться деревом? Однажды, несколько лет назад, Гретель поделилась этим соображением с папой. Тот внимательно выслушал дочь и сказал:
— Не вздумай сказать такое при монахинях. Лучше вообще ни при ком не говори.
— Почему? – искренне удивилась Гретель, которой на тот момент исполнилось то ли семь, то ли восемь лет.
— Потому что это звучит как размышления язычника! В школе вас учат, что после смерти душа отправляется либо в чистилище, либо прямиком в ад. А значит, человек не может стать деревом. Только друиды верили в такое, но стараниями Святой инквизиции их давно не осталось!

— Возьмем, например, короля, который развязал войну, – сказала девушка. – На его совести больше замученных и растерзанных, чем на совести любого маньяка. А значит, показатель ГД у него просто зашкаливает. В том месте, где я жила, смерть подобного человека очень приветствуется. И не потому, что бесы хотят его смерти, а потому, что в аду нужны злодеи. Там они пользуются уважением и обладают огромной силой. Когда демоны и ангелы сойдутся в последней битве, каждый грешник будет на счету.
— Не слишком ли сложно?
— Только на первый взгляд, – пожала плечами Гретель. – Не сложнее психологии.

— Доктор, вы верите в ад? – спросила Гретель.
— Не верить в ад и колдовство – ересь, – сказал Фонберг. – Вам это любой священник подтвердит. Хотя я не только верующий человек, но и ученый. Одно не противоречит другому, впрочем, я привык разграничивать эти две сферы.
— То есть теоретически я могу вас убедить своим рассказом? – спросила Гретель.
— Теоретически – да. В любом случае я прошу рассказывать вас правду, а не пытаться мне понравиться или подыгрывать. Так мы ничего не добьемся.
— Но, – продолжила рассуждать девушка, – если вы мне поверите, то какая от этого польза Конраду? Он хочет узнать про убийцу детей, которого я в глаза не видела!
— Я не исключаю, что вам посчастливилось избежать встречи с маньяком. – Фонберг снова взял ручку со стола. – Вы могли просто потеряться в лесу, могли все это придумать. Да, было бы неплохо по итогу нашего общения получить домашний адрес марбахского похитителя… неплохо, но вовсе не обязательно.

Несколько секунд доктор изучающе смотрел на Гретель, словно не ожидая от нее такой рассудительности.
— Да. Вы правы в общих чертах. Сказать откровенно, я пока не могу разобраться, где тут правда, а где вымысел. То, что вы рассказываете, звучит действительно странно! Однако вы абсолютно убедительны и не путаетесь в деталях.
— Так вы мне верите или нет? – уточнила Гретель.
— И то и другое. По крайней мере, я вижу, что вы верите в то, что говорите. А было ли это на самом деле, для меня еще непонятно. Если вам кажется, что я давлю на вас, переспрашивая, путая, уточняя… то да – я делаю это специально, чтобы добиться правды.
Такая откровенность подкупала. До этого момента Гретель боялась, что Артур Фонберг видит в ней лишь истеричную пациентку, но, выходит, он просто пытался докопаться до истины? И если она будет рассказывать как можно больше деталей, он, возможно, поймет, что все это не выдумка.

— Вот как, гм… – сказал Фонберг, решивший было, что речь пойдет о самом обычном Празднике Урожая. – Вероятно, он чем-то отличается от известного мне праздника?
— Вероятно, – кивнула Гретель и, не выдержав, добавила: – Я могу рассказать, если вы готовы слушать и воспринимать.
Доктор, как обычно делавший по ходу разговора какие-то пометки, оторвался от блокнота и неторопливо отложил ручку в сторону.
— Так-так… Интересно. Что вы имеете в виду? – спросил он, складывая руки в замок.
— Вы считаете, что бесы – не бесы, а мои одноклассники. Что ад – не ад, а Марбах. Мы с вами говорим на разных языках.

— А что… – произнес он. – Кажется, женатому мужчине не так уж плохо живется. Может, мне тоже стоит остепениться?.. Такая завидная невеста, и уже прямо у меня в доме!
— Не старайтесь, герр Ленц, – сказала Гретель, перемешивая салат. – Я и так рассказываю психотерапевту все, что знаю.
— При чем здесь это, – отмахнулся Конрад. – Я тебе о серьезных вещах говорю! На кону – ужины на ближайшие сорок лет.
— Завтраки сам будешь готовить?
— Нет. Зачем я тогда жениться буду? Завтраки, обеды, ужины – все с тебя.
— А-а, так это уже предложение? Интересно, интересно… – Гретель отставила салат и открыла духовку, где запекалась индейка. – Спешу предупредить: тебе придется наладить отношения с моим папой. Он у меня дровосек и, как понимаешь, человек суровый. В прошлый раз, когда у него просили моей руки, жених едва своей руки не лишился.

— Ладно уж, – смягчилась Гретель. – Сегодня же Рождество, вот я и подумала, что блюда должны быть праздничными… Ты сегодня поздно. Неужели журналисты никогда не отдыхают?
— Спрашиваешь, как жена! – рассмеялся молодой человек и высоким голосом изобразил: – «Дорогой, почему ты так поздно?! Я весь день готовила! Ты что, забыл – вообще-то сегодня Рождество!»
Гретель отставила в сторону миску с салатом, сложила руки на груди и холодно посмотрела на Конрада.
— По-твоему, так я говорю?
— Нет, конечно! Ты говоришь вот как. – Конрад откашлялся и продолжил еще более тонким голоском: – «Где ты, негодяй, всю ночь шлялся?! Я не спала, тебе салаты готовила! Только о работе своей и думаешь! Совесть где твоя, а-а?!» – На последней фразе Конрад истерично взвизгнул, и Гретель, не выдержав, засмеялась.
— Другое дело! Теперь на меня это действительно похоже!

— …А потому приступим к трапезе! Пока мы наслаждаемся блюдами, которые приготовили активистки женского церковного комитета, я зачитаю вам отрывок из «Проповедей о мирянах». – Фелиция облизнула палец и отыскала нужную страницу. – «И когда соберешь ты урожай, возрадуйся и возблагодари Небеса за милости! И приведи своих детей в церковь, дабы…»
Фелиция продолжала бубнить, но народ ее уже не слушал. Даже преподобный Дельбрук весело болтал с бургомистром, мужем выступающей, подливая себе и ему шнапса. Гретель подумала, что речь Фелиции сейчас уместна так же, как селедка в тыквенной каше.

По правую руку от преподобного сидел бургомистр Арнольд Руппель – пузатый коротышка с поросячьими глазками. По левую – судья Шнайдер, красноносый и дородный. Известный своим пристрастием к шнапсу, он и сейчас смотрел не на Фелицию, а на переплетенную лозой бутыль, что стояла посреди стола. Дальше бок о бок расположилась деловая и политическая элита Марбаха. Гретель скользила взглядом по гостям, отыскивая знакомые лица, когда вдруг увидела белую, похожую на пух шевелюру и круглые очки в проволочной оправе. Это был Бонифаций Хофманн. Пожилой аптекарь перехватил взгляд Гретель и вежливо кивнул. Для большинства гостей девочки-дежурные были невидимками, и такое внимание от человека, достойного сидеть за одним столом с бургомистром, смутило Гретель. Она кивнула в ответ, чувствуя, что краснеет.