Отзывы о книге Wittgenstein's Mistress

Вначале я иногда оставлял послания на улице.
Мне казалось, что их кто-то прочтёт, хотя бы рядом с многолюдными местами, которые нравились всем.
Хотя, как я могу судить, что нравится остальным, просто опираясь на осколки собственного опыта? Моё мнение вряд ли совпадёт с представляемой толпой в голове.
Каждодневно обновляю ленту в социальных сетях и заталкиваю в них свои фотографии. Реакций нет, хотя я сделал селфи даже на фоне башни во Франции. Раньше людям нравилось когда я делал что-то подобное, даже на фоне старой хрущёвки. Минимум двадцать пять лайков.
Мне кажется, что сейчас самое время задать вопрос, чтобы мой монолог перестал быть монологом, хотя это и есть монолог.
Просто я прикрываюсь.
Вы знали, что у группы "Бонд с кнопкой" есть десяток песен на голову выше, чем произведение с названием "Кухни?"
На днях мне пришлось поменять свои любимые трусы из-за непонятно откуда образовавшейся дырки. Внушаю себе, что это случилось, когда я перелазил через забор.
Раньше я избегал общения с людьми, потому что мне казалось, что среди них нет никого из списка мне интересных. Им нравилось говорить о себе, а не выслушивать то, что накопилось у меня внутри и постоянно всё обесценивать, после непродолжительной паузы.
Самое время для факта, чтобы я вам понравился еще на несколько пунктов. Вы знали о том, что Фрида Кало была любовницей Троцкого и получила травму в трамвае? Её несколько месяцев буквально собирали по частям, без всякой надежды на дальнейшую нормальную жизнь.
Лично я тоже не питаю подобных надежд. Жизнь никогда не бывает нормальной. Вы всё сами придумали, ещё до всего, что произошло с человечеством.
Иногда я думаю "Почему?", но ещё чаще я рассуждаю: "Зачем?"
Как бы я держался, будь я женщиной, испытывая в данный момент менструации и перепады настроения, связанные с гормональными всплесками? Может быть я бы ещё убивался по поводу своих детей, которых мне не суждено больше обнять? Чёрт! Как же мне повезло, что я не родился в женском теле с сосками, которые постоянно торчат от холода или возбуждения. Плюс в старости у меня была бы маленькая обвисшая грудь. Мерзость.
Согласитесь, что мужчине гораздо проще прожить? Ты либо тянешь семью, либо уходишь.
Интересно, Юрий Лоза до сих пор бы считал, что наша земля является плоской?
Вы в курсе, что Марсель Байер был одним из учеников байнхауса и однажды при езде на велосипеде, придумал использовать эти трубки для стула из-за их прочности и дешёвой цены. Спасибо, что мы могли посидеть на этом устройстве практически даром и достаточно стильно.
Поставите этой информации высшие баллы?
Кстати...
Оценки? Я выставлял как-то оценки на одном книжном сайте. То, что для меня было четвёркой... Иногда было выше некоторых пятёрок для меня самого.
Другие на эту же книгу могли смело поставить единицу.
Странно. Мы читали одинаковые буквы и имели одинаковые числа для выражения собственных предпочтений, но они были разными.
Этому миру я бы поставил два балла.
Я могу жечь дома или целые города и мне никто ничего за это не сделает. Однако я выбираю жить в разных домах и довольствоваться архитектурными формами.
Витгенштейн был очень умным философом. Мне нравится читать даже его рассуждения о различных цветах, когда у меня есть свободное время.
Позавчера мимо меня пролетел мусорный пакет. Я назвал его "Рокки". Зачем вам это знать? Поймете, если решитесь прочесть данную книгу.
Ценность денег была переоценена и раньше.
Сейчас вообще на них наплевать. Мне некому предложить даже опавший лист натужного клёна в качестве оплаты за какой-то товар.
Ничего не изменилось.
Я по-прежнему бедный.
Но не настолько, как...
Бедный Чайковский, который однажды посетил Америку и провел первую ночь в гостиничном номере, плача от тоски по родине.
Хотя, по крайней мере, его голова не отвалилась.
Бедный Джеймс Джойс, который тоже ползал под мебелью во время грозы.
Бедный Бетховен, так и не научившийся простейшим операциям умножения.
Бедная Сапфо, прыгнувшая с высокого утеса в Эгейское море.
Бедный Джон Рёскин, которого, конечно, сначала одолевали все те глупые неприятности, но который в конце жизни видел змей.
Змеи, мистер Рёскин.
Бедный А. Э. Хаусман, не разрешавший философам пользоваться своей ванной.
Бедный Джованни Китc, в котором было всего пять футов и один дюйм роста.
Бедный Аристотель, который шепелявил и имел ужасно тонкие ноги.
Бедная сестра Хуана Инес де ла Крус, тоже умершая, как я только что вспомнил, от проклятой чумы. Но в данном случае заботясь о других монахинях, которые болели тяжелее, чем она сама.
Бедная Карен Силквуд.
Чёрт! Хочется свежего мяса. И я сейчас не о женщинах. Просто говяжьего стейка, а не набор из просроченной консервы, которые я не ел до всего, что произошло.
Скучаю по паре друзей, которые по мне не скучают. Всё как и раньше. Практически.
В самом деле даже столь тривиальная мелочь, как то, что Ги де Мопассан каждый день обедал на Эйфелевой башне, с большой долей вероятности связана с чем-то еще.
Даже если забыть, что я только что съел свой собственный обед или что Мопассан был даже более безумен, чем Ван Гог.
На самом деле я был бы почти готов держать пари, что каким-то образом Мопассан связан даже с футболкой с надписью «Савона», если бы у меня было желание разобраться в этом вопросе.
Я не могу себе представить, зачем кому-то захотелось бы разобраться в таком вопросе.
У вас оно наверняка появилось. Нет? Вы черствее позавречаршнего хлеба.
Вы знали, что в Париже практически нет места, с которого не было бы видно Эйфелеву башню.
Что определенно может испортить вам обед, если вы не хотите смотреть на Эйфелеву башню за обедом.
Если только вы, скажем, как Ги де Мопассан, не ползаете по полу, поедая собственные экскременты.
Боже, бедный Мопассан.
Ну, и бедный Фридрих Ницше тоже вообще-то.
Не говоря о бедном Вивальди, раз уж зашла речь, ведь теперь я точно вспомнил, тот факт, что он умер в скупой богадельне.
Память иногда сильно подводит. Или мне показалось? А может я просто забыл.
Ван Гог продал всего одну картину за свою жизнь. Как вам такие новости об успешном успехе?
Президенты сейчас не навели бы порядок. Хотя и раньше не наводили. Впрочем, как и у демократии не было шансов.
Скучаю по маме...
На прошлой неделе в пятый раз за жизнь перечитал "Улисса" и повторил его путь по тем самым улицам, разыгрывая диалоги с самим собой.
Одиночество. Ненавижу всем сердцем.
"Читайте хорошие книги!" (с)

У вас была когда-нибудь фантазия, что на Земле все люди вдруг исчезли, и вы остались совершенно одни? Если опустить вопросы выживания, то чем бы вы занялись? Я вот всегда воображал, что в первую очередь посещу все важнейшие мировые художественные музеи и попробую, если не спасти, то хотя бы посмотреть на шедевры. Вот и героиня этой книги вела себя схожим образом, ведомая живописью и музыкой, пока окончательно не избавилась от «багажа» и не осталась на пустынном пляже.

Пропали все люди и животные, остались только растения. В книге не говорится о том, как это случилось, почему, и какие нужно сделать выводы. Книга не постапокалипсис, не роман выживания. Это произведение об отдельном человеке – личности и о мировой культуре. И связи первой со второй. Важнейший из возникающих вопросов – может ли существовать человеческая культура без человечества? А еще может ли культура спасти от одиночества. Героиня ведет записи, не дневник, не послание потомкам, просто мысли, приобретшие форму с помощью печатной машинки. Она признается, что и раньше ощущала одиночество среди людей, и восхищалась творчеством художников, писателей, музыкантов. Так изменилось ли для нее что-то? Да, теперь ей не нужен «багаж» - совокупность мыслей, идей и вещей.

Вся книга построена на тонкой грани «между». На грани воспоминания и текущего восприятия, тревоги и спокойствия, забвения и сумасшествия. Книга не о внешнем, исключительно о внутреннем мире. Бесконечный монолог разума, которому размышлять можно только о прошлом и настоящем, будущего больше нет. И не смотря на то, что мысли героини скачут от бывших любовников или беспокойства о нерегулярной менструации до биографии Брамса, это очень насыщенный культурой монолог. В некоторых книгах можно замочить ноги, в некоторые зайти по шею, в этой книге читатель с головой окунется в мировую культуру. Причем поданную очень нервно, запутанно и с бесконечными повторами – рефренами. Но ведь так обычно и мыслят!

При этом, вероятно, книга – самое логичное художественное произведение. Но логика исключительно внутренняя. Витгенштейн в названии не просто так. Вся книга это довольно странная и весьма вывернутая иллюстрация к Логико-философскому трактату. Объекты, категории и связи между ними. А еще трусы, теплые от солнечных лучей, и кот, и чайка, которых очень хочется увидеть, но они только кажутся. Иногда внутренняя логика может быть безупречной, даже если она доводит читателя до абсурда и кажется смешной. В тексте регулярно встречаются мысли, вроде этой:
Возможно, я не упоминала о теннисных кортах. Теннисные корты находятся рядом с дорогой, ведущей в город. Причина, по которой я не упоминала о них, состоит в том, что у меня не было никаких оснований упоминать о них.
Это весело, но совокупность таких мыслей делает текст восхитительным по структуре, он удивляет и заставляет нас проникаться чужим восприятием.

Книгу очень сложно комментировать. Не потому, что в ней упоминаются сотни знакомых и незнакомых имен. Не потому, что в сознании героини мир возвращается из 20 века к временам Елены Троянской и Ахиллеса (с черепахой). Не потому что внутренняя тревога на грани депрессии героини выплескивается на читателя. А потому что книга огромный холст, на который нанесли четыре слоя грунтовки и намеренно ничего не изобразили. И пустой холст тоже по-своему прекрасен (как и белое на белом – мечта Каземира), но с этим сложно жить, читать книгу и все сильнее погружаться в мир героини, которая забывает (за ненужностью) факты этого мира, иногда думается, что только байки из жизни художников, а порой кажется, что факты все-таки атомарные. Ведь впереди сплошные незапамятные времена и ни одной чайки!

Марксон создал с одной стороны очень простой текст, с другой – крайне сложный для восприятия. С подтекстами, аллюзиями, игрой в слова и предложения. Я бы эту книгу однозначно посоветовал самому себе, других читателей я, увы, недостаточно знаю.

P.S. Мне снова захотелось взяться за чтение сочинений Витгенштейна, интересно, на какой странице я отложу его на этот раз!

P.P.S. Если у меня когда-нибудь будет кот, я назову его Винсентом.

Как что-то современное, эту книгу лучше не воспринимать, она о прошлом, о воспоминаниях, в ней много размышлений об ушедших деятелях искусства и про их творения. Всё это хаотично перемешано, поэтому читается ещё медленнее, чем обычный поток сознания.
А эта книга написана именно в виде потока сознания, точнее сказать: бесконечного потока сознания.
Героиня постоянно перескакивает с предмета на предмет. Начинает говорить об одном, затем опровергает свою мысль, вспоминает что-то еще, совсем не относящееся к делу и т.д. Сложно сосредоточиться на тексте.

Если забыть о минусах, сконцентрировавшись на сюжете и внутреннем состоянии героини, то можно выделить следующие моменты:
Пережитое ею страдание иссушает душу, затуманивая сознание. Явь подменяется иллюзорными фантазиями, и уже так сложно отличить правду от лжи и вымысла. Трудно понять и что стало отправной безумия, точкой невозврата: трагедия с сыном, расставание с мужем, одиночество и неудачные романы, непонимание близких, неприкаянность, разочарование в мире, искусстве, профессии и себе самой, либо, что-то другое.

Обрывки мыслей рождают некую недосказанность: намеренную или же случайную, потому что так получилось. Разгадывать же это придется читателям...
Рассказывая нам историю своей непростой жизни, героиня перескакивает с предмета на предмет, и поначалу так сложно уследить за такими резкими скачками-перемещениями во времени и пространстве, но постепенно все же втягиваешься в сюжет, особенно когда проникаешься его своеобразно причудливым очарованием и узнаешь героиню поближе.

Её рассказ кажется полуфантастическим бредом: минуту назад она что-то с жаром утверждает и доказывает и вот, минуту спустя опровергает самою же ею сказанное. Возможно, таково моё личное восприятие Постмодернизма, как жанра, но скорее, это типично, для подобного рода литературы и её нельзя воспринимать как более распространённые литературные жанры - это нечто обособленное и нужно выйти из плоскости, когда берёшь в руки подобную книгу.

В ходе чтения выясняется - так, словно бы и между делом - что героиня довлеет к разрушениям, не жалея даже собственного жилья, что она едва не утонула, а как-то её чуть не сбила машина - она как раз в то время читала биографию Брамса...
А говоря про сборник древнегреческих пьес, она в первую очередь вспоминает женских персонажей и рассуждает о намёках на месячные, которые, как она считает, у тех были.
А вот кота у Колизея или чайку считает иллюзорными, постоянно вспоминая о них и связывая с вышеупомянутым Брамсом. Вообще, чайка частенько мелькает на страницах этой книги.
Интересно, что одноимённую пьесу Чехова прочитал перед этим романом, надо будет теперь Чайка Джонатан Ливингстон прочитать, для полного, так сказать, комплекта.

По мельчайшим крапинкам-деталям воссоздавая перипетии своей жизни, Кейт, похоже, ищет утешения или ответов в прошлом. Не найдя там ни того, ни другого, устремляется к настоящему - зыбкому, неопределенному, еще более запутанному и непонятному.
Убаюканное сознание, полет мысли, нескончаемый внутренний диалог. В книге смешалось все и сразу: воспоминания о путешествиях (реальных или вымышленных - кто их разберет?), размышления нашей героини-художницы о людях искусства (они близки ей по духу, все эти писатели, музыканты, философы и художники) и их судьбах, привычках...

Любопытно, что о чём и о ком бы ни говорила Кейт, она в первую очередь говорит о себе.
Рассказывая свою историю так опосредованно, она прячется за нагромождением мыслей, фактов, деталей, что говорит лишь об одном: ей неуютно в этом огромном, холодном, чужом мире, который не принимает её и не понимает. Пытаясь "избавиться от багажа", "сжечь артефакты", она потихоньку уничтожает и себя, личность распадается по кусочкам, растворяясь в небытие...
Чтение, конечно, на любителя, хорошо читается перед сном, способствует выбросу мелатонина в кровь.
Как следствие, здоровый сон вам обеспечен!
Не сказать, что роман совсем никудышный, но всё же, никому не стану советовать купить эту книгу.

Внимание: рецензия содержит трактовку произведения, которая может считаться крупным спойлером.
А может и не считаться.
Всё зависит от восприятия.

Только после того, как я выбрал эту книгу и начал читать, я случайно обнаружил её в каком-то там очередном сомнительно авторитетном списке, на сей раз — пятидесяти тяжелейших для прочтения книг. Не уверен, что список был справедлив, но факт остаётся фактом.
Тяжёлая.

Если вы спросите меня, что там происходит на протяжении этих 300+ страниц, я отвечу вам: ничего.
Ровным счётом ничего.
Просто одна женщина пятидесяти лет (а может, и иного возраста) сидит за печатной машинкой.
Если вы сейчас представили себе, что она описывает какую-то интересную историю, или хотя бы рассказывает о своей жизни, то вы совершенно неправы.
Впрочем, как-то она бросала мячики по ступеням лестницы в Риме.
Как-то она видела кота в Колизее.
Как-то она посетила развалины Трои.
Троя оказалась до разочарования маленькой, не больше обычного жилого квартала, несколько этажей в высоту.
А однажды она упала на машине в воду.
Это было в Испании.
Она ехала в фургоне, полном открыток.
Вот только несколько десятков страниц спустя, снова рассказывая эту историю, она сообщит, что фургон был полон футбольных маек.
В одной из них она потом ходила несколько месяцев, пока та не износилась.
Недавно она нашла эту футболку в соседнем доме и теперь носит её.
Кстати, она последний человек на земле.

Она обладает огромным багажом знаний, невероятным по объёму запасом историй о художниках, писателях и философах. Ты жадно впитываешь все эти диковинные разности, и слишком поздно осознаёшь, что верить ей нельзя.
Кстати, её зовут Кейт, но вы не удивляйтесь, если она вдруг примет имя Елены.
Или Сапфо.
Или Марины Цветаевой, если уж на то пошло.

О чём здесь речь, если уж не о личной жизни Витгенштейна?
В первую очередь, об искусстве. О культурном багаже и об относительности всей системы культуры. Это словно неевклидова геометрия применительно ко всему человеческому опыту: странная реальность, в которой Достоевский в Ленинграде пишет роман о Райнере Мария Раскольникове, и единственным человеком, который пожимает ему руку при встрече, оказывается Ван Гог (сумасшедший, конечно же).
Если вам интересно, чего будет стоить весь накопленный человечеством опыт, когда останется лишь один человек, попробуйте прочесть эту требовательную книгу.
Требовательную, потому что она не терпит невнимательности. Кейт позволено отвлекаться, не заканчивать мысль и забывать, что именно натолкнуло её на соображение, которое она сейчас излагает, — но читатель должен быть бдителен всегда. Иначе его укачает, как при чтении газеты в машине. Иначе он отвлечётся и не заметит, что общего между Одиссеем и Уильямом Тёрнером (художником, не Орландо Блумом).
О чём ещё эта книга: о мышлении. О закономерностях, или, вернее, отсутствии закономерности в хаотичных прыжках мысли, и о том, как язык определяет границы мышления, которое определяет границы языка.
(Хотелось бы мне, чтобы предложение, которое я только что напечатала, имело смысл, как часто повторяет Кейт.)
И самое интересное: о том, что случается с домом, когда ты не видишь его. Какой цвет имеют красные розы, когда ты печатаешь эти слова. Где находится картина Ван Гога, которую он не нарисовал.
И наконец: в самом ли деле Кейт — последний человек на земле?
Вы ответите на этот вопрос, если сможете ответить на следующий:
Чем работающий телефон отличается от неработающего, если человек рядом с ним всё так же одинок?

Что вы будете делать, если останетесь одни? Нет, не в своем доме или уединенном тихом месте, приятно предаваясь размышлениям под пение птиц в парке. Красота таких моментов особенно ценна в обществе, мы точно знаем, что она когда-нибудь закончится, поэтому ей можно насладиться. Но что если перестанет существовать общество, наделяющее уединенность особой ценностью, и шум, и даже птицы?

Главная героиня произведения однажды обнаруживает себя в новом мире тишины и крайней уединенности. Нет, нам не показывают, как она это обнаруживает, или осознает и принимает новые условия окружающей действительности. Мы застаем ее в тот период, когда она давно перестала задавать вопросы и пытаться искать хоть какое-то объяснение происходящему.

Повествование выстроено так, будто мы читаем огромный монолог, написанный непосредственно главной героиней. Всю информацию о ней самой можно узнать, лишь внимательно собирая наслаивающиеся на разрозненные факты осколки ее воспоминаний. Она - женщина средних лет, художница, что во многом объясняет ее багаж знаний в сфере гуманитарных наук, а также то, что стиль ее письма далеко не профессионален, но при этом очень искренен и эмоционален. Она будто пытается уцепиться за что-то реальное, сохранить разум путем повторений и выделений чего-то значимого в ее понимании.

Мы как-бы погружаемся в море фактов из мира легендарных творцов, которых знает главная героиня, вперемешку в обрывками ее собственных воспоминаний, причем перескакивает она с одного на другое очень легко и абсолютно бессвязно. Ближе к концу поток сознания, завершив очередной виток по спирали, запутывается настолько, что реальные факты наслаиваются друг на друга и образуют в голове героини совершенно иную реальность.

В конце мы не узнаем совершенно ничего. Вообще, нельзя говорить о том, что какой-либо конец здесь в целом имеется. В книге нет сюжета, нет по сути ни одного действия. Читать ее с желанием узнать о том, что произошло в мире главной героини, - все равно, что погружаться в учебник математики, ожидая от него какого-то конфликта.

Тем не менее, "Любовница Витгенштейна" прячет множество философских проблем. Ее можно читать по-разному: усевшись с маркерами и карандашами, выделяя повторяющиеся части мозаики, чтобы в конце собрать все линии по порядку; можно находить отрывки, раскрывающие информацию о героине, чтобы попробовать понять ее; или же выписывать свои собственные мысли и чувства, возникающие по ходу чтения. Лично я не претендую на глубокие знания гуманитарных наук и обычно не работаю с книгами подобным образом, но считаю, что для тех, кто практикует подобное, опыт знакомства с книгой Марксона принесет очень многое.

Для себя лишь выделю всепоглощающее чувство тревоги и одиночества, преследовавшее на всем прочтении. Мысль о предназначении искусства и его важности и нужности лишь в мире людей. Идею о способности человека реализоваться лишь в обществе и о том, как это самое общество делает из нас тех, кем мы являемся.

В чём вопрос любовниц заключается? Вопрос не такой простой, как кажется на первый взгляд. Здесь было бы неплохо выслушать три стороны - мужчин, их жен и, собственно говоря, самих любовниц. Но провести такой опрос невозможно, потому как собери мы даже репрезентативную выборку, наличие такого вопроса полностью дискредитировало бы участников и кто знает, может разрушило бы несколько семей. Впрочем, может быть оно и к лучшему?! Нам остается только догадываться. А вот Дэвид Марксон предлагает более экзотический эксперимент и подходит к вопросу любовниц с другой стороны. Если взять конкретного мужчину, какой бы была его любовница? Согласитесь, что с такой постановкой вопроса уже совершенно неважно, была ли любовница на самом деле или ее вовсе не было никогда. Да может быть этот мужчина вообще в реальности гомосексуалист, что вообще не является препятствием и никак не влияет на его гипотетическую любовницу. Так какой бы была любовница Витгенштейна? Тут следует для начала воспользоваться теорией любовниц. Вот так в одно мгновение мы уже с вами говорим о теории любовниц, хотя абзац назад и не было намека на какие-то фундаментальные выкладки. Теория любовниц говорит о том, что любовница является воплощением всего того, чего хочет мужчина в самых потаенных уголках своей души. Прошу читателя этой рецензии не сужать эту теорию только до темы секса, берите много шире. В конце концов жизнь сексом не ограничивается. Витгенштейн, будучи философом и логиком, ярким представителем аналитической философии, написал две важнейшие работы - «Логико-философский трактат» и «Философские исследования». Очень сложные для восприятия труды, ну вы знаете этих философов. Но любовница Витгенштейна, зная, что обязательно понравится ее мужчине, использует его теорию на практике и творит такие выкрутасы с текстом. Эта женщина беззастенчиво загребает исторические факты из разных времен огромным половником эрудиции, засыпает в трубу логики и без устали начинает вращать получившийся калейдоскоп Витгенштейна, играючи комбинируя факты в словесном жонглировании, смешивая на первый взгляд несмешиваемое и допуская недопустимое. В этом многообразии рецептов и комбинаций не стоит и пытаться найти смысл, да, честно говоря, в голову не приходит это делать. Просто сидишь и наслаждаешься этим цирковым представлением с логически выверенной точностью. В одно мгновение рассуждения о книгах сменяются смакованием слова «грунтовка». Но не засиживаясь вы уже врываетесь в Трою, чтобы справиться о месячных Елены Прекрасной. А все эти смысловые американские горки заканчиваются (и заканчиваются ли?) биографией Брамса. Подкупает здесь манера письма любовницы - за незатейливым потоком сознания и простыми предложениями выстраиваются и совершенно неожиданно комбинируются факты и мифы. Витгенштейн был бы доволен своей любовницей, ведь понять теорию внутри себя это одно, но совсем другое дело сделать яркую иллюстрацию, привести примеры, сделать ее доступной для неискушенных читателей. Это буквально конструктор реальности для взрослых с понятной, икеевской инструкцией. Можно предположить, что «Любовница Витгенштейна» затевалась, в том числе как яркая реклама трудов Витгенштейна. В процессе чтения формируется устойчивое непреодолимое желание познакомиться с ними, попытаться разобраться, перейти от частностей использования Дэвидом Марксоном к теории языка и мира Витгенштейна. Но это был бы не постмодернистский роман, если бы он не направлял критику во множества разных русел, не предъявлял бы читателю несколько вложенных смыслов, не оставлял бы пространство для воображения. Для постмодерниста Марксона нет ничего зафиксированного и непреложного, в том числе и его роман. Не претендуя на истину в первой инстанции, просто наблюдения и мысли. Нет ли в романе чего-то от гоголевского «Носа». Что, если любовница Витгенштейна на самом деле его «оживший» мозг, который пустился в свободные рассуждения о том, что раньше было под цензурой сознания своего обладателя? И кажущееся безумие главной и единственной героини романа вовсе не является таковым. Ведь что такое реальность для нашего мозга? Это совокупность всех химико-электрических сигналов, которые приходят в него. Поэтому для него ношение Мопассаном майки с надписью «Савона» столь же реально, как и обед Мопассана в Эйфелевой башне. В таком случае, только представьте насколько шире эта реальность. Но при такой широте мозг находится в абсолютном одиночестве, как Кейт из «Любовницы Витгенштейна» оказывается под гнетом одиночества в вымершем мире. Автор посредством своей одинокой героини и вымершего человечества демонстрирует, что сами факты из себя ничего не представляют, когда их никто не использует, когда не с кем ими делиться. Мир Марксона - это тщательно выверенный эксперимент, в котором почти все переменные были зафиксированы во времени и пространстве. И этот эксперимент показал, что артефакты истории и культуры безотносительно не существуют. Без рядом стоящего человека они не стоят ничего. Именно человеческое отношение наполняет их ценностью. Когда в голове формируется эта мысль, то она кажется достаточно простой и даже тривиальной, но из эмпирической реальности, с которой мы каждый день имеем дело, ее не получить, она чужда ему. Мы держимся за свои дела, вещи, события побелевшими пальцами, боимся даже допустить мысль о том, чтобы разомкнуть мертвую хватку. Мы сохраняем тонны фотографий и какую часть пересматриваем после? С другой стороны, почему должна существовать абсолютная ценность у того, что так переменчиво и, по-большому счету, так хрупко? История человечества на фоне миллиардной истории вселенной не является даже каплей в море. Убери из мира Марксона все то, что было дорого для людей, в масштабе планеты, не говоря уже о вселенной, никто и не заметит. И останется только углеродный след, который вскорости тоже растает. Абсолютно всё исчезнет...

Я люблю «экспериментальные» романы и давно присматривалась к этой книге, сохраняя ее на тот случай, когда будет «и скучно, и грустно» или захочется просто размять мозги. Для этих целей у меня лежала недавно прочитанная «Кочерга Витгенштейна» Д. Эдмондса и Д. Айдиноу и продолжает лежать «Дом Витгенштейнов» - просто я думаю, что через «период Л. Витгенштейна» в самообразовании стоит пройти любому, кого в принципе интересует мир и язык, так же, как должен быть «период Хайдеггера» или «период Бахтина».

И что же? Открыв, сразу же наткнулась на предисловие Д. Быкова, ни много ни мало именующего себя в нем гением, что почему-то воспринимается не как юмор, а как заявка на самопозиционирование. Конечно, при всей рассчитанной узости читательской аудитории книги вроде «Любовницы Витгенштейна» требуют некоторой гуманитарной подготовки, но это предисловие лучше смотрелось бы послесловием: тому, кто хоть как-то знаком с Л. Витгенштейном, эти словесные наставления вряд ли нужны, а тому, кто взялся за книгу из простого любопытства, стоило дать возможность разобраться во всем самому, а уж потом при необходимости обратиться к подобным спойлерски ориентированным комментариям.

Сама же по себе книга действительно любопытная. Построенная в стилистике самого «Логико-философского трактата» Л. Витгенштейна, она содержит скрытые и явные отсылки к нему (и ко многому другому) и служит прямой иллюстрацией того, как мир распадается на факты, особенно если ты с ним оставлен один на один, и как эти факты взаимодействуют со словами, в которые их хочет заключить индивидуальное сознание. Поначалу многое непонятно и на какое-то время у меня даже возникли параллели с недавно прочитанным «Пиранези», хотя все должно было бы быть наоборот и на деле непараллельно («Пиранези» и в подметки не годится «Любовнице…»).

Что-то случилось до того, как мы попадаем в жизненное пространство некоей женщины средних лет, и по ходу чтения решаем две задачи: пытаемся восстановить реальность происходящего и понять действительность этой Кейт, доносящуюся до нас через фразы, которые она печатает на пишущей машинке. Это не совсем поток сознания, скорее, монологические попытки констатировать и рефлексировать нечто видимое и чувствуемое, распиленное на крошечные эпизоды. Она просто нанизывает один за другим ассоциативно связанные или даже не связанные факты, сама удивляясь скачкам, которые совершает ее мышление. Проблема в том, что сознание героини представлено в романе как единственное, которому противопоставлены культурные артефакты, медленно мутирующие в материальные объекты, поскольку Кейт уверена, что она – последний человек на Земле. И это иллюстрирует тезис Л. Витгенштейна: «Я есть мой мир»: раз она одна, весь мир – ее, только ей нечего с ним делать, потому что никакое сознание не в состоянии вместить, объять собою всё, всю реальность, да и факты, оказывается, это еще не весь человеческий мир. И на протяжении всего романа она ищет хоть кого-то еще, пусть даже кота или чайку. Зачем? Чтобы их любить, чтобы хоть о ком-то заботиться, чтобы быть кому-то нужным.

Не зная, что произошло, можно просто пытаться реконструировать нечто из цитат и аллюзий, которыми пестрит книга (сам Л. Витгенштейн, Б. Паскаль, С. Кьеркегор, М.Хайдеггер), или раздумывать о возможностях и ограничениях познания, или углубляться в психологические контексты одиночества и тревоги, сводящие с ума. Но по сути это все же философский роман-головоломка, и в какие-то моменты я даже думала, что это некая иллюстративная модель столкновения логического позитивизма Л. Витгенштейна и фундаментальной онтологии М. Хайдеггера, данная в литературной форме. Вероятно, именно поэтому Кейт в своих «записках сумасшедшей» все время вопрошает во вполне витгенштейновской манере («Если бы в мире не осталось ни одного экзамепляра “Анны Карениной”, назывался бы роман по-прежнему “Анна Каренина”»?) и играет сама с собой в языковые игры («Руины дома», «Кто-то за окном на картине»). Но опустевший фактологический и логический мир, каким он мыслился Л. Витгенштейну, совсем не подходит человеку – в нем (с ним?) невозможна коммуникация, нет личностно-эмоционального отношения ни к чему. Без надежды найти Другого все теряет смысл, хайдеггеровское Dasein превращается в ничто, все человеческое размывается, распадается на ничего не значащие фактологические пиксели.

И только в конце этого странного и пугающего монолога вспыхивает самое главное – тоска по прошлому: сыну, мужу, своих чувствах, своей ответственности, всему тому, что и составляет человеческое в человеке – заботе, любви, принятии, отклику взаимности. Не просто отсутствие, но тотальная невозможность обретения всего этого окончательно сводит с ума героиню. Финал можно понимать либо по-витгенштейновски, и тогда мир превращается в ничто, распадаясь на атомы-факты, либо по-хайдеггеровски, и тогда оставшееся бытие должно надломиться, разрушиться, чтобы конец превратился в новое начало и пошло время новых событий. Не случайно сознание Кейт дрейфует от приверженности материальным артефактам (часам, аккумуляторам, календарям и пр.) к обращению к мифологически-архетипическому потоку архаического сознания, к его первозданной тишине. Она в буквальном смысле слова сходит с ума, спускаясь на дорациональный уровень включенности в реальность, слиянности с ней, где только и возможно начало чего-то нового, пока вероятностного.

В целом мне понравилось даже не столько читать эту книгу, сколько думать в процессе чтения, прислушиваться к ее звучанию в самой себе и по-новой осмыслять идеи таких разных и таких бесконечно умных философов. Читая, я думала, что роман стоило бы назвать не «Любовница…», а «Любительница Витгенштейна», по крайней мере в начале Кейт кажется именно такой. Но как хорошо, что в конце, принимаясь за «нечитаемые» книги М. Хайдеггера, она приходит к пониманию, что глубокие экзистенциальные ощущения, испытываемые человеком перед лицом реальности (тревога, вина, стыд, ответственность, совесть), проигрывают логике и верифицируемости «фактов». И – да! Я бы, как Кейт, тоже хотела, чтобы «Витгенштейн был со мной вчера в подвале и как-нибудь помог мне с этим Dasein».

Бейте палками лягушек.
Лягушки напоминают Людвигу Витгенштейну все, от чего ему становится дурно.
От жадности, ква-ква, и от глупости.
От подлости, ква-ква, и от скупости.
И еще от хвастовства.
То есть, я почти уверена, что напоминали бы, если бы в мире еще оставались лягушки. Или люди, наделенные вышеперечисленными качествами.
Все это не стоит воспринимать буквально, разумеется.
Кстати говоря, в прошлом году было модно воспринимать любые книги с точки зрения самоизоляции и карантина.
Вообще-то, лучший способ воспринимать эту книгу — именно с такой точки зрения.
Ну, в том смысле, что Кейт именно в такой ситуации и оказалась, только помноженной на четыре миллиарда.
Это если предположить, что на момент событий, описанных в книге, на Земле было около четырех миллиардов людей.
Хоть убейте, я не представляю, откуда мне это известно.
Едва ли я уже упоминала, что Кейт — это имя главной героини книги.
Главная героиня этой книги — женщина без трусов, которая печатает на машинке свой бесконечный внутренний монолог.
Который, конечно же, никому не адресован.
Вообще говоря, когда я написала, что Кейт — женщина без трусов, я это сделала, чтобы привлечь внимание, разумеется.
Она печатает на машинке, скорее всего, потому что ей не удалось передать все задуманное на огромном холсте, несмотря на то, что когда-то она была художницей.
Хотя она его даже уже загрунтовала.
Когда я написала, что эта книга хорошо воспринимается с точки зрения изоляции, я имела в виду изоизоляцию, разумеется.
То есть, тот флешмоб, когда люди выкладывали в интернет свои фотоинтерпретации мировых шедевров живописи с помощью подручных средств.
Часто для этого приходилось использовать туалетную бумагу или котов разной масти.
Не сомневаюсь, что многие это делали, чтобы не сидеть на стуле в одних трусах.
Я хочу сказать, что Кейт тоже занималась интерпретацией мировых шедевров живописи текстом на печатной машинке. Туалетной бумаги и котов у нее не было.
Ведь все люди и животные исчезли. Кажется, я уже об этом упоминала.
Природа настолько очистилась, что стало можно встать на колени и пить воду из Сены, Луары, Темзы, и из Невы можно было бы пить, если бы Кейт не проехала мимо.
Если только, конечно, это не диссоциация и не деменция.
Однако нельзя отрицать, что и такое имело место.
Собственно, Кейт осталась куратором всего мира, и ее текст стал сборником анекдотов о классиках и античных героях, отфильтрованным ее блуждающей несовершенной памятью.
Я совершенно не уверена в том, что в ее записях было ложью, а что — правдой.
Честно говоря, кого-то вполне может отпугнуть предполагаемый багаж знаний, который требуется для того, чтобы от этой книги как следует кайфануть.
Обладатель соответствующего багажа знаний вряд ли выберет слово "кайфануть", разумеется.
Разве что Дэвид Фостер Уоллес.
Я всегда искренне сомневалась, что стоит таскать подобный багаж из книги в книгу, ведь гораздо занятнее читать ее так, будто сервера гугла вышли из строя, а вы никогда не слышали не то что пение Марии Каллас, но и само имя Марии Каллас.
Как будто ваш багаж состоит из туалетной бумаги и кота.
Мне кажется, кот должен быть рыжим.
В изоизоляции я попыталась изобразить гравюру японского художника Сяраку при помощи наволочки и авоськи из Ашана.
Между прочим, я не хочу сказать, что Кейт хоть сколько-то похожа на меня.
Вернее, если заменить биографию Брамса на биографию Хармса, а Троянскую войну на войну Минамото и Тайра, я была бы очень похожа на нее.
Мне слишком хорошо известно, каково это, когда ты совсем одна, но тебе мерещится кот, которого нет.
Что, однако, не помешало мне все время отвлекаться от книги, делая многочисленные заметки совсем не по теме.
Если уж на то пошло, в "Любовнице Витгенштейна" очень многое напоминает о Хармсе:

Вообще-то в эссе Дэвида Фостера Уоллеса, которое добавлено в конец русского издания книги, перечислены все умные мысли, которые пришли мне в голову, пока я ее читала.
Не то чтобы их было много, разумеется.
На самом деле в начале русского издания книги есть еще и эссе Дмитрия Быкова, которое как бы заключает книгу в сэндвич из умных мыслей.
Я принимаю тот факт, что таким образом Быков делает вид, что он как бы более интересен и велик, чем Уоллес, и даже чем сам текст этой книги.
К сожалению, о Быкове я достоверно знаю только то, что однажды он был в коме, а потом из нее вышел.
Безусловно, если бы я читала свое англоязычное издание "Любовницы Витгенштейна", у меня не было бы подобных проблем, ведь в нем нет ни одного эссе.
Однако хоть убейте, но лучший способ читать "Любовницу Витгенштейна" — это именно в переводе.
То есть, неизбежные неточности и ошибочные трактовки перевода смешиваются с интертекстуальными ошибками самой Кейт, и языковая игра выходит на новый виток.
Возможно также, в игру вступают не только лингвистические единицы, но и графические элементы.
Например, имя Кьеркегора по-русски можно написать Сёрен, однако мы никогда не ставим две точки над "е" в фамилии сестер Бронтё.
Конечно, к этому не имеет совершенно никакого отношения то, что у меня полностью отключаются мозги, когда кто-то заговаривает о бейсболе.
Теперь я категорически решила, что кот должен быть черным. И его могли бы звать Людвиг.
Кстати сказать, в начале рецензии я написала полное имя Людвига Витгенштейна, потому что хочу, чтобы в ней было больше знаков. Если бы я читала книгу в оригинале, я могла бы даже писать "Виттгенштейн", как по-аглийски.
Впрочем, наверное, мне следует оставить эту тему.
На самом деле однажды я отвлеклась от "Любовницы Витгенштейна" на чтение истории о художнике и мужчине без собаки, которую сгенерировал искусственный интеллект. Если уж на то пошло, наверное, если загрузить "Любовницу Витгенштейна" в искусственный интеллект, он сможет писать ее бесконечно.
Быть может, даже после того, как в среду или четверг все почти восемь миллиардов людей исчезнут.
С другой стороны, тогда можно будет с уверенностью сказать, что это деменция или диссоциация.
Хотя, если честно, ту историю искусственного интеллекта все равно курировал человек.
Наверное, этот человек и его искусственный интеллект смогли бы отыскать и расшифровать надпись, которую Кейт начертила на песке ненастоящими греческими буквами.
Но смогли бы они разгадать, кто живет на пляже?
Это очень интересно.

Что же такого неправильного в современном обществе, если так много людей мечтает о том, чтобы это самое общество было разрушено? Вариантов апокалипсиса поразительно много. Лидируют с огромным отрывом зомби, конечно, но там совсем другие желания (к примеру, пострелять соседей). Разнообразные эпидемии, войны, пришельцы, в конце-концов. Всё об одном - разрушить это общество до основания, сломать систему, избавиться от "лишних" людей. И получить доступ до ограниченных ресурсов.
У Марксона всё предельно просто - в один момент все люди на Земле просто исчезли. И никого не осталось - даже животных и птиц. Общество не разрушено - оно просто испарилось. Возможно, где-то там плавает рыба и ждёт, чтобы произвести новый виток эволюции, а возможно, придётся начинать с бактерий и простейших. Они то, думаю, остались. Ну и одна, самая последняя женщина. Что же такого страшного в сбывшейся мечте об одиночестве?
То, что мы и представить себе не можем полного одиночества.

Дальше...

Одинок ли интроверт и социофоб, безвылазно сидящий в своей квартире, погруженный в книги, интернет, телевидение? Но при этом яро утверждающий, что ему эти людишки даром не сдались. Ага, как же. Он окружен людьми в этих самых ваших интернетах, обитает в компании книжных героев, проживает жизнь за жизнью вместе с сериальными персонажами. И говорит, что люди ему для счастья не нужны. Но те, кому люди действительно не нужны, не живут в городах. А остальные просто мечтают о том, чтобы все исчезли.
А чем вы будете заниматься в первую очередь, когда проснётесь в полном одиночестве? Давайте начистоту.
Мародёрство.
Возможно, мародёрство культурное, скорее всего - исследовательское. Кто-то пойдёт примерять бриллианты, кто-то угонять спортивные машины, кто-то начнёт есть чёрную икру ложками (если вы из таких, то поспешите, без холодильника она вряд ли долго проживёт). Можно узнать, как живут (жили) другие люди, что же там, за дверью кабинетов и прилавками магазинов. Саааамые-пресамые культурные пойдут в музеи и библиотеки в поисках раритетов. Можно льстить человечеству, думая, что шедевры живописи что-то значат, если человечества нет. И перед нами в романе предстает женщина, которая даже жить переехала в музей, чтобы доказать значение культуры. Эта женщина - художник, поэтому картинная галерея для неё станет самым комфортным окружением, да и на самом деле это не вопрос культуры, нет, это снова же вопрос одиночества. В музее просторы, в музее творения других людей. И там, наконец-то, можно выставить свои работы.
Другой вопрос, что музеи плохо сочетаются со следующим пунктом нашей программы.
Выживание.
Для выживания нужны ресурсы. Еда, одежда, топливо, батареи и батарейки. Что толку от музея Метрополитен, если на улице -20? Картины не греют. А вот их рамы - вполне.
Спасибо функционирующим печам и каминам.
Спасибо Николя Апперу за изобретение консерв.
Спасибо производителям сигарет в жестяных коробках.
Спасибо ручным насосам и надёжным машинам.
И складам с туалетной бумагой спасибо.
Ресурсы везде - их надо только взять, пока они не подверглись высыханию или гниению. Их надо запасать в преддверии долгой зимы, когда самое главное - надёжное убежище, в котором должно быть тепло, светло и сытно. И на этом этапе уже понятно, что важно, а что нет. На страницах книги прискорбно мало выживания, но достаточно для того, чтобы понять - выживать придется.
Выживание тесно связано с вещами и тем багажом, который каждый из нас несёт, и я сейчас совсем не о материальных благах. Я скорее о том, что у человека остаётся человеческого за душой, и сколько у него прикладных знаний, чтобы воспользоваться насосом на заправке или вырастить урожай картошки. И что толку со всех произведений мировой культуры, если имена давно потеряли значение? Что толку знать музыкантов, если музыка давно не звучит? Нет смысла в ресурсах, если в твоем существовании нет смысла. Поэтому дальше всё сложно. Дальше у нас
Поиск себе подобных.
Бриллианты не радуют, если никто их не видит, икра давно испортилась, а на спортивном автомобиле далеко не уедешь, потому что заправки не работают. Из развлечений шарики для пинг-понга, так забавно прыгающие по ступенькам, все книжные магазины мира и все картинные галереи. Хотя отдал бы все за яичницу на завтрак. И можно проехать весь мир, в поисках того, кто такой же, как и ты. Того, кто в курсе, кто такая Елена Троянская, и почему "Ночной дозор" это шедевр. Или хотя бы в поисках кота. Одного единственного, последнего, скорее всего рыжего. И не найти. Долго ли протянет разум на книгах и музеях? Неизбежно придет оно.
Безумие.
Тихое безумие человека, который остался в полном одиночестве.

На этом пляже кто-то живёт.

После прочтения "Любовницы Витгенштейна" мне хотелось написать некий пространный анализ произведения, подсветить сложную философскую составляющую, раскрыть тему одиночества главной (и единственной) героини, её поисков людей, котиков, смысла и в конце концов себя. Но после эссе Д. Ф. Уоллеса мне кажется, я ничего существенного сказать по поводу книги не могу. Уоллес написал всё что надо знать и понимать о "Любовнице". Так что нам, смертным, остаётся только выражать свои субъективные эмоции, не надеясь на глубину наших размышлений и выводов.
Так вот. Мне понравилось. Я прочитала книгу на одном дыхании с перерывом на сон. Путаные и замоповторяющиеся мысли героини прошли через моё сознание единым потоком не сбиваясь с заданного ритма. Мне кажется, в какой-то момент я даже могла предугадать какая мысль будет следующей и к чему приведет героиню цепь ассоциаций.
Меня, кстати, ассоциации привели к Умберто Эко и его "Таинственному пламени царицы Лоаны". Разве что у Эко герой восстанавливает себя и свою память посредством впитавшегося в него культурного кода, а "любовница" наоборот извергает из себя этот код, чтобы, образно говоря, восстановить мир. Не знаю, вдохновлялся ли Эко Марксоном, но для меня родство этих книг сделало Марксона чуть роднее.
Ну и в качестве окончания, хочу предупредить: не читайте предисловие Быкова. Оно лишит вас удовольствия от внезапно возникающих догадок и будет пытаться лишить права составить собственное мнение.