Цитаты из книги Чагин

...беспрецедентные меры — следствие беспрецедентных причин.

Жизнь представлена мелочами, и в каждую эпоху они свои.

...в древности вообще невероятно много цифр — размеров, расстояний, возрастов. Цифра тогдашним людям казалась важным выражением сущности. Если угодно — ее, сущности, инобытием.

Рассказывали мне об одном старце, слушавшем, как некий человек бранит ближнего своего: и мздоимец-де он, и лжец, и сладострастник. Потеряв терпение, воззвал старец к бранившему: – Поведай мне, брате, о человеке сем что-нибудь хорошее. – Да нет в нем, – ответил тот, – ничего хорошего. Старец же, помолчав, сказал ему: – Ну, так придумай.

Сам Исидор всю жизнь мечтал о Вере — разве это не было фантазией? А теперь они вместе.

Исидор учился осмысливать всё, что запомнил. А с тем, что осмыслено, можно и попрощаться — так, видимо, считала память. Такие вещи она отдавала легко, оставляя себе лишь вывод, общую идею.

А почему же тогда вишневый сад — это символ уходящего дворянства?
— Так ведь после Чехова символ, — отвечает Спицын. — После Чехова. Потому что искусство сильнее действительности.

Ведь замысел человека — это самое точное его, человека, отражение. А на результате лежит проклятие реальности… — Чагин вдруг покраснел. — Ну, короче, не знаю, зачем все эти глупости говорю… Забудь.

Мне бросилось в глаза, что, подписываясь, он опускал слово профессор, а заодно — и магическое фон, что для церемонных немцев — в некотором роде подвиг. Это производило самое благоприятное впечатление.
— Он был подчеркнуто демократичен, твой Краузе, — сказал я.
— Скорее, аристократичен. Простота — свойство настоящего аристократа. — Исидор помолчал. — Но это общение подтянуло и Шлимана.

В дальнейшем Шлиман и фон Краузе почти не виделись. Живя в одном городе и даже на одном Васильевском острове, они переписывались, потому что оба были людьми письменного текста. Их бескрайняя переписка, в сущности, лежит в русле их первой беседы. Но как же она богата деталями!

Вывод профессора был неутешительным: буквальное восприятие закрывало для Чагина поэзию как таковую. Не только поэзию — любое абстрактное высказывание его сознание стремилось снабдить образом.

Отвечая откровенностью на откровенность, он рассказал Исидору, что в белые ночи на западном берегу Крестовского острова можно встретить закат, а потом, перейдя на восточный берег, через полчаса встретить рассвет.

Когда Лена Царева смотрит на доску, Исидор разглядывает ее ухо. Левое: Царева сидит справа от него. В солнечных лучах оно становится полупрозрачным и розовым. В Дневнике подробно описано, каково ухо на просвет и как оно иногда скрывается за прядью волос. Влюбленный мысленно касается его губами.

В скобках указывается стоимость всех билетов. Не думаю, что Исидор был меркантилен: его интересовала цена радости.

Я не люблю слова долг. Оно представляется мне в виде скорбного отсчитывания купюр. Это не случай Чагина, и двигало мной не чувство долга. Какое-то другое, не столь могучее, чувство.

Я люблю тебя и жду. Пробовал сказать что-то еще, но всё остальное получается слабее и меньше

Памяти необходимо забвение, слову - молчание, а вымыслу - реальность.