Нашествие

Алину мало что могло испугать. Алина не боялась страшного. Она боялась смешного. А показаться в обществе босоногих девиц с голыми руками — хоть и в Смоленске, но всё же на губернаторском бале, — было глупым и жалким. Женихи могут простить позор. Но не прощают смешного.

Мари было тошно и спокойно, как во сне. И как во сне — что угодно, но только не удивление.

Тошнотворная нормальность происходящего.

Если и существует рай, то он похож на эту библиотеку

У Мари был секрет. Немного постыдный, учитывая положение и доходы мужа.

Мари причёсывалась сама.

«Интересно, — задумалась Алина, — что на свете может обескуражить даму, когда на ней такая шаль?»

Лицо и взгляд Дмитрия Шишкина выдавали привычку думать и размышлять. Именно это придавало его неловкости обаяние, а простодушию — намёк на сложность.

Или ты полагаешь, что танцевать с собственным мужем — слишком вульгарно? Но, к счастью, мы не в Петербурге. А в провинции на это посмотрят сквозь пальцы.

Ей не хотелось повторять сплетни смоленских дам о княгине Солоухиной и о том, что разорившийся Бурмин унаследует старухины миллионы.

Она могла себе это позволить. У неё не было дочери-­невесты.

Губернатор слишком долго жил на свете, чтобы ошибаться в чреватой событиями взаимосвязи явлений: в городе было слишком много молодых офицеров, и у них было слишком мало дел.

Во-первых, Савельев не обижался, что ставило в смешное и нелепое положение того, кто пытался его задеть. Во-вторых, Савельев каждое утро упражнялся в стрельбе. Что заведомо охлаждало пыл тех, кому бы захотелось выяснить предел, за которым Савельев ­всё-таки обидится.