Цитаты из книги Нашествие

Лицо и взгляд Дмитрия Шишкина выдавали привычку думать и размышлять. Именно это придавало его неловкости обаяние, а простодушию — намёк на сложность.

Или ты полагаешь, что танцевать с собственным мужем — слишком вульгарно? Но, к счастью, мы не в Петербурге. А в провинции на это посмотрят сквозь пальцы.

Ей не хотелось повторять сплетни смоленских дам о княгине Солоухиной и о том, что разорившийся Бурмин унаследует старухины миллионы.

Она могла себе это позволить. У неё не было дочери-­невесты.

Можно быть дурнушкой, но если чудный цвет лица, то сочтут не дурнушкой, а пикантной.

Бедных и расхристанных было всего ничего: не стоит село без праведника — и без пьяницы.

Месть ведь как мороженое. Сладкая, холодная — как бы не растаяла

— Как забавно, не находите? Все эти екатерининские генералы в молодости бешено ненавидели Суворова, а на старости лет так же бешено бросились ему подражать.

Оленька была из тех девушек, которым только дай спасти красивого беспутного мужчину, но с тем условием, что он — офицер.

Жизнь сердца украшает пятнадцатилетних девочек, женщину зрелую она делает смешной.

Ревность ужалила его в горло, как кислая отрыжка

Охота на человека не отличается от охоты на любого другого зверя с теплой кровью

Смертная тьма понравилась ему тишиной. Никто не визжал, не грохал, не боролся. Никого в ней не было. Только он. Он и был тьмой. Он был спокоен, он был всем. Без начала, без конца, без края, без верха, без низа: беспрепятственная, бархатистая пустота — отвлекал от неё только рубиновый уголёк боли

По русской поговорке, охота пуще неволи. Кто хочет написать, тот всегда найдёт для этого и бумагу, и время, и слова, и оказию. А кто не написал — тот… тот… Тот найдёт тысячу причин не сделать. Лучше было не думать почему.

Нет безвыходных положений. Есть лишь положения, выход из которых нас по ­какой-либо причине не устраивает.

Что ж...Мы рождаемся и умираем в одиночестве и в жизни должны принимать помощь других таких же одиноких существ,как подарок,которому следует удивляться и радоваться, но ожидать и рассчитывать на него - никогда.

— Они такие прелести в этом возрасте, — вздохнула мать, возвращая Мари портреты детей. Прозвучало, как всегда у матери, с ощущением многоточия, за которым должно было стоять нечто вроде: «…в каких мерзких взрослых они потом вырастают. Взять хоть тебя, дорогая Мари».

Протянул между ветвями руку — и бесшумно снял шёлковую косынку. Как ядовитая змея, не качнув и листка, не зацепив и колючку, она будто уползла в заросли сама по себе, никем не замеченная.

Облаков с адъютантом переглянулись. По плюмажам на их шляпах пробегал ветерок, движению вторили длинные зелёные плети берёз. В траве трещали кузнечики. Небо ещё не раскалилось, только обещало жару: ни облачка не было в его голубизне. Оба чувствовали себя здесь чужаками.

«Уснуть прямо сейчас — и проснуться, когда всё как-то развяжется. Само. Она прикрыла глаза. Само ничего никогда не развязывается. Никогда.»

Бурмин резко и гневно перебил:

Сотников осёкся:

- Нет. Конечно. Иначе никак.