Зимний солдат

Он ухаживал за сотней солдат в лихорадке, но они все вели себя тихо; никогда он не видел, чтобы жар был такой мукой. Сама болезнь явилась ему в новом обличье, непреклонном, нарочито жестоком. Они все проходили через это? — спрашивал он себя. Все мои пациенты? Что за вопрос! Вопрос капризного ребенка, а не человека, который видел столько смертей. Как мог он так плохо понимать болезнь? Но все это время, думал Люциуш, все то время, что он практикует медицину, он, поразительным образом, испытывал магическую уверенность, что когда он отходит от больного, страдания утихают. Когда пациента выводят из амфитеатра, когда рассеивается толпа студентов, когда солдат относят в темный угол церкви, страдание утихает

Но в Галиции, пан доктор...
Может быть, в Вене узлы шва располагаются так близко друг к другу; может быть, в Вене нормально попадать в рану грязным рукавом; может быть, в Вене забывают вату в ране, зашив ее, или оставляют жгуты там, где они больше не нужны, и пациент начинает извиваться от боли.
Но в Галиции делают вот так.
Может быть, в Вене отнимают всю ступню, когда вполне достаточно пальца.
Может быть, в Вене экономят на дренаже и разводят такую грязь.
Может быть, в Вене не отходят в сторону, прежде чем чихнуть.
Но в Галиции...

Люциуш не понял еще, что происходит, когда внезапно в его сознании образовалась пустота. Он знал, где он, помнил обстоятельства прибытия, помнил, как его зовут, – да, это тоже следовало проверить, – но, глядя на эту площадку, он словно бы глядел на карту с белым пятном. Как будто простые детали повседневной жизни – звуки, смысл детской пантомимы, законы, по которым эти люди отбрасывают тени, – вдруг ускользнули от него. Даже плакат над раскопанной площадкой, который до этого он умудрился не заметить, казалось, состоял из слов, лишенных всякого смысла:

«ФРОНТ» В ВЕНЕ:
ПОСЕТИТЕ ОКОПЫ В НАТУРАЛЬНУЮ ВЕЛИЧИНУ!
ХРАБРОСТЬ, ЧЕСТЬ, ПОДВИГ!

Они из камня, подумал он, глядя на учителя, на детей. Просто лед и камень, и под ними ничего; и на кратчайшее мгновение он не сомневался, что представший перед ним мир состоит только из пустоты и неясных фигур, пронизанных серебристым светом.

Она сказала, что не хочет ходить с ним по ресторанам; она однажды видела, как он пялился на официантку — не потому что она хороша собой, а потому что хромает. Если бы девушка была хорошенькая, она бы могла это понять. Но увечная? Она сказала, что сестра перепутала его пальто с пальто Франца, нашла в кармане кусок колбасы и решила, что это какой-то орган пациента. Она сказала, что ей все-равно, что он делает в госпитале, но пусть, по крайней мере, надевает другое пальто. Она сказала, что сестра ей сказала, будто запах Люциуша напоминает ей санаторий нервных болезней, куда она когда-то ездила, и теперь она, Наташа, не может выбросить это из головы