Зимний солдат

— Я почти все ночи провожу в госпитале. С возвращением военнопленных все только осложнилось. Едва ли из меня получится преданный муж…
— Прости, – прервала она. – Здесь кто-то говорил о преданности? Мой сын один из немногих мужчин в Вене, не ставший ни инвалидом, ни дезертиром. Сколько бы времени ты ни уделял жене, она должна быть довольна.

В зеркале Люциуш видел их всех троих.
— Какое же уродство! – Она повернулась к Люциушу: – Лицо как у бывшего американского президента Теодора Рузвельта – похоже, правда? Ей бы еще усики и очки…
— Да, мадам профессор. Если американского президента препарировать и пришить ему хвост, они будут очень похожи.

Брош поднял вверх палец:

Казалось, что до них вообще не доходили слухи, что это война австрийцев, что так называемые территориальцы — поляки, чехи, румыны и т. д. в прочих частях Империи — будут жертвовать собой ради Австрии.

– Это горилка, доктор, – сказала она. – Местного разлива. Сокефалви называл ее «врачебная отвага».

Какое проклятье быть врачом, всё это знать! Хоть в этом его пациентам повезло - они пребывали в неведении, не представляли всех ужасов, которые могут случиться.

Теперь я с каждым днем все больше чувствую себя так, как некоторые из моих солдат, которые, казалось, навечно застряли в своей нескончаемой зиме. Я думал, что возвращение с фронта поможет. Так нам объясняли: сны про сражения отступают, когда опасность сражения уходит. Но это не так. Если только речь не о сражении, которого я пока не постиг.

— В самом деле?
— Настоящая загадка.
— Герр профессор сегодня необычайно игрив.
— Серьезный случай копчиковой ихтиодизации.
— Простите, герр профессор?
Тут Циммер не удержался и захихикал.
— Русалки, Кшелевский! В медицинском музее.

Более того, отметил Циммер, к чести эрцгерцогини Анны, она участвует в добровольческом движении. Конечно, в основном она просто читает военные стихи, а когда ухаживает за солдатами, прикасается к ним только выше пояса, не прикасается к лицам, не любит раны, если там есть кровь или гной.

– Так какие тогда любит? – спросил Люциуш.

– В общем, в основном она читает военные стихи, – сказал Циммер. – Но это все-таки добровольческое усилие.

Бог дал нам морфий и эфир.

Его прошение было принято молниеносно. Вербовщика больше интересовало, хорошо ли Люциуш говорит по-польски, чем его медицинские навыки. Махнув рукой куда-то на север, он сказал:
— Там вообще никто друг друга не понимает. Они ставят территориальцев под команду нашим офицерам, а те не понимают ни слова. И как прикажете воевать?

Дело не в патриотизме, думал он. Морфина сульфат, зубчатый зажим, костное долото — вот к чему он стремится.

Отец, воодушевленный его планами, преисполнился нежных чувств и часами излагал Люциушу историю польской кавалерии, уделяя особое внимание молодцам-уланам. Он и раньше часто одевался в какую-то разновидность своего старого мундира, но его нынешняя экипировка достигла новых степеней великолепия: алое галифе, ярко-синий китель с двойным рядом пуговиц, сапоги, которые начищались до такого блеска, что в них уже можно было разглядеть смутное отражение фуражки с перьями у него на голове.

Его поступок привел мать в восторг, но она опасалась, что человека, занятого медицинскими обязанностями за линией огня, могут счесть трусом. Так что она купила ему коня и попросила приятеля из военного ведомства отменить призыв и поскорее принять его в ряды улан — по семейной традиции; хотя Люциуш в последний раз сидел в седле, когда ему было двенадцать.
Отец тоже обрадовался и даже решился взяться за подготовку сына

В тот день им читал лекцию Гриперкандль, великий анатом, из тех почтенных профессоров, которые считают, что все новомодные веяния в медицине (такие, как мытье рук) придуманы для слабаков.

когда, объявив матери о своем желании быть врачом, услышал от нее, что это карьера для нищих выскочек.
Он сказал, что многие сыновья аристократов становились врачами. И угадал ответ прежде, чем он слетел с ее тонких поджатых губ:
– Да. Но ты станешь совсем не таким врачом, как они.
В конце концов она уступила. Она лучше других знала его недостатки.

Я потерял гораздо больше, чем просто тебя, подумал он, а она еще раз затянулась и вышла.