Зимний солдат

На стене висел очередной портрет Императора, а над письменным столом на цветистой картине нимфы щипали друг друга за соски. Культурные вы люди, поляки. Даже в порнографии вам нужна добрая порция неоклассицизма!

Возле плеча рубашка была продырявлена пулей. "Да, отец, в меня стреляли казаки", — подумал он со всей веселостью, на которую был сейчас способен. Сквозь дырку угадывался синяк — там, где Маргарета его укусила. Он прикоснулся к своему плечу. Два моих шрама, подумал он

Два рыцаря, старый и молодой, ехали по глухому лесу. Вдруг их тропу перебежал волк, а за ним — заяц. Молодой рыцарь рассмеялся. Ха-ха! Куда катится мир? — спросил он. Что, теперь добыча преследует охотника?
Старый рыцарь молча обнажил меч

Люциуш всегда изумлялся тому, что солдаты напихивали в свои шинели для тепла. Военные циркуляры, биллиардное сукно, любовные письма, смятые газеты. Можно составить музей, подумал он. Выставка: Лемновицы, 1915—16 годы. Материалы, используемые для обогрева

Война, объяснил он им как-то мартовским вечером, во время затишья, исключительно удачное время для филателии – люди, которые годами не писали писем, роются в ящиках, чтобы найти почтовые принадлежности

Нет никаких оснований считать, что Сокефалви тоже не послали сюда после шести семестров обучения. Никаких, кроме того, что Сокефалви, кем бы он ни был, видимо, знал, что делать с трещиной черепа, а Люциуш – Люциуш знал, как сделать рентгеновский снимок позвоночника русалки

Она очень гордилась своей тонкой талией, и он думал иногда, что она таскает его за собой специально ради удовольствия услышать от очередной дамы: "Агнешка, после шестерых детей – такая фигура! Как это возможно?"
Китовый ус! Вот что хотелось проорать Люциушу

...он совершил один из самых страшных медицинских грехов, выбрав чудотворство в ущерб будничной обязанности не навредить.

Всё экзотическое всегда женского пола.

Как будто я снова вернулся в лекционный зал, думал Люциуш, слушаю стариков, столь одаренных в диагностике и столь беспомощных в лечении.

А теперь она не просто исчезла – она скрылась, унеся частичку его самого, о существовании которой до их встречи он даже не подозревал.

Но все это время, думал Люциуш, все то время, что он практикует медицину, он, поразительным образом, испытывал магическую уверенность, что когда он отходит от больного, страдания утихают. Когда пациента выводят из амфитеатра, когда рассеивается толпа студентов, когда солдат относят в темный угол церкви, страдание утихает. Оно должно утихать. Иначе мир не выдержит. Должно же быть какое-то облегчение.

Если бы можно было изобрести эликсир, который был бы виден на рентгене, впрыснуть его в вены и артерии, увидеть, как извиваются венозные ветви... если б можно было развеять этот туман...

Завывал северный ветер, дувший из России, Люциуш не помнил такого холодного ветра.

Мир заслужил такую войну, подумал он. В Лемновицах у него не было отчаянно нужной противостолбнячной сыворотки, а вот как распределить между собой шлюх - на это у них ума хватает.

Казалось бы, не на что смотреть… клубящиеся оттенки темно- и светло-серого, фокусы света и тени, обман зрения. И все-таки именно там прячется мысль, потрясенно думал он. В этой серой дымке живут страх, и любовь, и память, и облики любимых, и запах влажной пленки, и даже зрение того, кто стоял за рентгеновским аппаратом.

– Я здесь одна, док‍­тор. Тут или мор‍­фий, или Ман‍­ли‍­хер.

- Если дружишь с венгром, враг тебе не нужен.